Шехина

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Шехина » Гендерный спам » Копипастерский слив


Копипастерский слив

Сообщений 121 страница 140 из 187

121

В капиталистическом обществе значительная часть интеллигенции обслуживает буржуазию.
Предпосылкой появления интеллигенции в её первичных формах было отделение умственного труда от физического, происшедшее на рубеже первобытнообщинного и рабовладельческого строя. Рядом с огромным большинством, занятым исключительно физической работой, образовался общественный слой (численно незначительный), освобождённый от физического труда и исполнявший такие функции, как руководство всякого рода работами, государственное управление, судопроизводство, занимавшийся науками, литературой, искусством и т. д. (Первой профессиональной группой, которую можно считать зачаточной формой интеллигенции, было жречество). В докапиталистических формациях основная часть интеллигенции относилась к господствующим классам (рабовладельцам, феодалам) или примыкала к ним, помогала укреплению их господства. На практике, однако, монополия эксплуататоров на знания и культуру не была абсолютной. В среде эксплуатируемых классов уже в первые периоды развития классового общества встречаются лица умственного труда. Для средних веков была характерна монополия в духовной культуре духовенства, оберегавшего свое привилегированное положение обладателя знаний. Постепенно в феодальных городах вырастает бюргерская интеллигенция, которая выходит большей частью из низших сословий. Бюргерская культура носит подчеркнуто светский характер. Развитие товарно-денежных отношений сопровождается ростом экономических и финансовых конфликтов; это определяет потребность в юристах, ставших относительно наиболее многочисленной и влиятельной группой среди лиц умственного труда еще до победы буржуазной революции. Зарождавшаяся буржуазная интеллигенция внесла огромный вклад в развитие науки, литературы и искусства; её деятельностью во многом определяется содержание эпохи Возрождения, а затем Просвещения. Из среды интеллигенции вышли многие видные деятели буржуазных революций. Наиболее передовые представители интеллигенции фактически переходят на сторону эксплуатируемых, становясь их идеологами (Т. Мюнцер, Ж. Мелье и др.).
С наступлением капиталистической эпохи в связи с быстрым подъёмом в развитии производительных сил число лиц, занимающихся умственным трудом, быстро растёт. По мере появления и развития машинной индустрии растёт потребность в инженерах, механиках, впоследствии техниках. Представители интеллигенции во всё большей степени становятся производительными работниками. Растущие личные потребности увеличивающегося слоя частных собственников способствуют дальнейшему развитию интеллигентных профессий сферы услуг (учителя, врачи, деятели искусства и т. д.). Среди интеллигенции эпохи домонополистического капитализма значительную часть составляли независимые предприниматели (отсюда пошло выражение «свободные профессии», отражавшее их преимущественно самостоятельное положение). Эта часть интеллигенции принадлежала либо к средним слоям (мелкой буржуазии), либо к буржуазии. Остальные лица умственного труда оказывались на положении наёмных рабочих, существуя за счет продажи своей рабочей силы капиталистам.
Познание объективной реальности, участие в классовой борьбе пролетариата приводит передовых представителей буржуазной интеллигенции к тому, что они преодолевают идеологию своего класса, вырабатывают социалистическое сознание и вносят его в рабочее движение. Именно таким был путь Маркса, Энгельса, Ленина.
Превращение науки на современном этапе в непосредственную производительную силу, развитие механизации и автоматизации требуют участия в производственном процессе всё большего числа инженеров, техников, научных работников. В развитых капиталистических странах производственная интеллигенция составляет ныне от трети до половины всей интеллигенции. Общее число научных работников в мире с 1896 по 1954 возросло с 65 тыс. до 2 млн. чел. Вследствие растущего паразитизма крупной буржуазии в период империализма, а также в силу усложнения функций управления производством, капиталисты привлекают в качестве управляющих (менеджеров) и сотрудников управленческого аппарата всё увеличивающееся число наёмных работников умственного труда. Рост некоторых групп интеллигенции стимулируется стремлением буржуазии усилить, особенно в условиях обострения общего кризиса капитализма, идеологическое одурманивание масс с помощью таких средств массового влияния, как печать, кино, радио, телевидение и т. д.
Классовое положение интеллигенции в условиях современного капитализма, как и прежде, неоднородно. Однако главная и всё усиливающаяся тенденция заключается в её пролетаризации. Она проявляется прежде всего в переходе подавляющей части интеллигенции (80–90%) к работе по найму. Часть интеллигенции (постепенно уменьшающаяся) нередко сочетает работу по найму с частной практикой. Удельный вес предпринимателей среди интеллигенции развитых капиталистических стран не превышает 3–4%. Но к буржуазии следует отнести также часть специалистов-управляющих, чьи высокие оклады, дивиденды и т. д. включают не только цену их рабочей силы, но и часть совокупной прибавочной стоимости.
В менее развитых капиталистических странах интеллигенция малочисленна, некоторые её группы (особенно ИТР), используя свою монополию на знания, приобретая собственность на средства производства, пополняют ряды буржуазии. В последние десятилетия интеллигенция оказывается главным источником формирования бюрократической буржуазии, которая заняла высшие должности в административном аппарате ряда молодых национальных государств, используя эти посты для личного обогащения. В развивающихся странах с более устоявшейся социальной структурой власти (Индия, Иран, Турция и др.) многие представители интеллигенции, занимающие низшие должности на государственной службе (учителя и др.), ведут образ жизни, приближающийся к пролетарскому. Группы революционно-демократической интеллигенции, например прогрессивное офицерство, нередко становятся во главе национальных революций, отстраняя от власти старую феодально-буржуазную верхушку.
Роль основной массы интеллигенции капиталистических стран в общественной организации труда определяется подчинением её буржуазии. Подлинно творческим трудом занята меньшая часть интеллигенции; в труде большинства интеллигенции преобладают элементы исполнительства. Эта тенденция отражается в росте удельного веса специалистов среднего и низшего звена — техников, лаборантов, медсестёр, фельдшеров, а также низших государственных служащих и т. п. Например, если в 1900 в США на 11 врачей приходилась 1 медсестра, то в 1967 на 1 врача приходилось 3 работника из среднего и младшего медперсонала. Уже в 1950 число лаборантов в США превысило число творческих научных работников. Эти изменения в профессиональной структуре интеллигенции свидетельствуют и о её социальной дифференциации. Высшие слои интеллигенции, примыкая к эксплуататорским классам, ведут по существу буржуазный образ жизни. Низшие слои интеллигенции нередко оплачиваются хуже, чем квалифицированные или даже полуквалифицированные рабочие. Ряд интеллигентных профессий, преимущественно из сферы услуг, страдает от безработицы. Особенно тяжело материальное положение учителей. Усиливаются таким образом двойственность и противоречивость в положении интеллигенции.
Непосредственные экономические интересы толкают интеллигенцию ко всё более широкому участию в классовой борьбе трудящихся на стороне пролетариата, против буржуазии. Всё чаще разные отряды интеллигенции прибегают к специфически пролетарскому орудию классовой борьбы — забастовке. Пройдя этап создания организаций корпоративного характера (начало 20 в.), автономных профсоюзов (середина 20 в.), производственная интеллигенция всё шире вливается в общенациональные профсоюзные организации фабрично-заводского пролетариата.
Мировоззрение интеллигенции крайне неоднородно. Оно определяется противоположными идейно-политическими функциями разных групп интеллигенции — от социальной критики до защиты и оправдания существующего строя. Отсюда — острота социальных и идейных конфликтов в среде интеллигенции. Характерный для многих представителей интеллигенции индивидуализм связан с её происхождением (в большинстве мелкобуржуазным или буржуазным) и традициями, специфичностью производственных функций и характера труда. Поскольку ряд профессий интеллигенции (прокуроры, судьи, священнослужители и т. д.) может бесперебойно функционировать лишь тогда, когда их представители придерживаются апологетических взглядов, эта часть интеллигенции, как правило, стоит на защите капиталистического строя. Довольно широкие круги инженерно-технической и научной интеллигенции выступают за независимость и нейтралитет интеллигенции в социальных конфликтах, что объективно нередко способствует консерватизму. В этих кругах популярны выдвинутые ещё в 1920-е гг. (Г. Уэллс, Т. Веблен и др.) концепции провиденциальной роли интеллигенции или отдельных её групп в настоящем и особенно в будущем (см. Технократия, Теория элиты).
Пролетаризация и демократизация интеллигенции оказывают воздействие на её мировоззрение. Демократическое большинство интеллигенции в силу самого характера своего труда и общественной роли вступает в конфликт с капитализмом и его антигуманными целями и ценностями. В среде интеллигенции усиливается социальная критика, противопоставляемая всем видам апологетики. Обостряется конфликт между демократической и буржуазно-технократической интеллигенцией. Многие представители интеллигенции отказываются содействовать милитаризации общества и массовому отчуждению человеческой личности, выступают за мир и реальную демократию, эволюционируя в сторону социализма.
После победы социалистической революции остро встаёт проблема использования старой и формирования из среды рабочих и крестьян новой, народной социалистической интеллигенции. Решение этой задачи имеет важнейшее значение для социализма, развития его экономики и культуры, является одним из достижений социалистической культурной революции.
Интеллигенция как особая социальная группа сохранится «…впредь до достижения высокой ступени развития коммунистического общества…» [1]. При полном коммунизме, когда труд каждого человека приобретёт творческий характер, когда небывало поднимется научно-технический и культурный уровень всех трудящихся, интеллигенция перестанет быть особым социальным слоем.
Литература
[1]  В. И. Ленин. Проект тезисов о роли и задачах профсоюзов в условиях новой экономической политики. ПСС, изд. 5, т. 44, с. 351

0

122

Мистицизм — один из признаков духовного упадка и разложения общества. Он широко распространяется в годы реакции, следующие непосредственно за поражением революционного движения, когда рушатся надежды народных масс на близкое освобождение.

Известны три основных этапа развития европейской мистики, связанные с концом античного мира, гибелью феодализма и закатом капиталистического общества.

Древняя мистика, отразившая разложение и гниение рабовладельческого общества, содержала бредоумствования на теософские темы, к которым приобщались участники мистерий древневосточных и древнегреческих религиозных культов, посвященные в иудейскую каббалу и в христианский гностицизм. Средневековая мистика, отразившая упадок и закат феодализма, была связана в основном с мистификацией явлений природы (астрология, алхимия, магическая медицина). Крупнейшие мистики XVI— XVII вв. увлекались составлением гороскопов, предсказывающих конец мира, поисками философского камня, который будто бы осчастливит людей. Существенная особенность новейшей мистики, отражающей деградацию буржуазного общества, состоит в том, что она ведет прежде всего к мистификации общественных явлений путем нелепых мудрствований о тайной сущности человека (антропософия), бесплодных поисков его скрытых сил (оккультизм), веры в явления душ умерших (спиритизм), в возможность исцеления духом («Христианская наука»), духовного очищения («Моральное перевооружение») и т. д. Эта мистика пытается паразитировать на так называемых таинственных явлениях человеческой психики.

Особенно большого развития мистицизм достиг в период разложения античного рабовладельческого строя, духовного кризиса и упадка Римской империи. Кровопролитные войны и хронические голодовки губили народные массы, одна опустошительная эпидемия следовала за другой. «Это было время, — писал Ф. Энгельс, — когда даже в Риме и Греции, а еще гораздо более в Малой Азии, Сирии и Египте абсолютно некритическая смесь грубейших суеверий самых различных народов безоговорочно принималась на веру и дополнялась благочестивым обманом и прямым шарлатанством; время, когда первостепенную роль играли чудеса, экстазы, видения, заклинания духов, прорицания будущего, алхимия, каббала и прочая мистическая колдовская чепуха»*.

http://unnatural.ru/wp-content/uploads/2012/03/demon.jpg

В господствующей рабовладельческой идеологии агония общества породила глубокое разочарование в земной жизни. С огромной силой мысли о тщетности надежд на лучшую жизнь на земле, призывы к отказу от разума и к уходу в мистицизм сказались в неоплатонизме. В нем смешались учение Пифагора о числах и учение Платона о идеях с восточными религиозными культами. В VI в. до н. э. философы пифагорейского союза отрывали числа от вещей, превращая числа в самостоятельные сущности, абсолютизировали и обожествляли их, занимались гаданиями по числам. В начале I в. н. э. сложилось неопифагорейство, в котором большую роль играла вера в демонов и колдовство. В конце I в. неопифагорейство проповедовал Аполлоний Тианский, выдававший себя за бога и распространявший вымыслы о своих чудесах. В III в. неопифагорейство слилось с неоплатонизмом.

 

Это идеалистическое рабовладельческое учение основал Плотин (205—270). Его школе в Риме покровительствовал император Галилеи. Неоплатоники верили, что первооснова всего бытия — «Единое», из которого происходит излияние (эманация) по трем ступеням: дух, душа и материя. Неоплатоники призывали слиться через экстаз с «Единым», требовали от своих последователей сторониться практической деятельности, освободиться скорее от тела, которое будто является всего лишь грязной одеждой для духа. Это было глубоко реакционное учение об испорченности, греховности и слабости человеческой природы, проникнутое отрицанием разума. Неоплатонизм, порожденный упадком и разложением рабовладельческого общества, оказал огромное влияние на мистику Азии и Европы, стал идейной основой иудейской каббалы, христианского мистицизма, индийской веданты, мусульманского суфизма**.

 

—————————————————————————————————————-

*К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 22, стр. 475.

**Каббала (древнееврейское, буквально «предание») — средневековое иудейское мистическое учение; веданта (санскритское, буквально «завершение Вед») — религиозно философская система Индии, возникшая в начале нашей эры; суфизм (от арабского суф — «шерсть», «шерстяной плащ»; суфи, суфий — «носящий такой плащ») — мистико-аскетическое направление в исламе.

—————————————————————————————————————-

 

Многие термины «мистика», «экстаз» и другие восходят к неоплатонизму. Он является теоретической основой современной теософии, оккультизма и т. д.

 

Средневековая мистика достигла расцвета в период разложения феодализма в XV—XVII вв., когда пылали костры, на которых сжигали «ведьм», обвиняемых церковью в связях с «нечистой силой». Очень немногие из них действительно занимались колдовством, чаще всего это были нервно- и душевнобольные женщины, у которых наблюдались судорожные припадки, видения, расстройство чувствительности, параличи. Такие «ведьмы» говорили без удержу, признаваясь в самых фантастических преступлениях против церкви. Крики, лай, мяуканье, нечувствительность к уколам, этот важнейший симптом недостаточной перцепции (восприятия) у истеричных, были характерны для этих «ведьм». Бессознательные обманщицы, обвиненные в сношениях с сатаной, иногда натирали себя особой мазью, под влиянием которой им казалось, что у них вырастают на теле перья и крылья. Нервные заболевания, совершенно не поддававшиеся в то время научному объяснению, поддерживали веру в колдовство и порчу.

 

Однако в буржуазной литературе дается одностороннее толкование происхождения ведовства. Некоторые историки с легкой руки одного французского врача считают причиной процессов «ведьм» только ложный взгляд церкви на психические заболевания, будто бы заставивший невежественных инквизиторов применять во имя «спасения души» огонь там, где врач должен применять для лечения воду. В действительности наряду с душевнобольными женщинами среди «ведьм» было много таких, которых церковники объявляли колдуньями за то, что они отказывались думать так, как повелевало духовенство. Это был бессильный социальный протест замученных церковью людей, главным образом женщин. «Особенно пагубное влияние на рост культуры имело христианство, наполнившее мир демонами, в которых оно превратило древних, созданных человеком, человекоподобных богов, — писал М. Горький. — Оно же создало десятки тысяч невежественных монахов, которые, в страхе перед силою демонов проповедовали людям отречение от мира, заражали их мрачными суевериями, а тех, чья мысль противоборствовала изуверскому аскетизму и уродующему гнету церкви, признавали плененными демонами, еретиками, колдунами, ведьмами и жгли их живыми на кострах»***.

 

В болезненных фантазиях о «шабашах ведьм» (ночных оргиях), о которых несчастные женщины рассказывали под пытками христолюбивых изуверов, возможно, отразились в причудливой форме какие-то отголоски народных сборищ на полях и лугах в дни старинных языческих празднеств, сопровождавшихся необузданным развратом. Церковникам, жившим в безбрачии, искушение должно было являться в образе женщин, а так как всякое обольщение считалось от дьявола, то они изображались как его служительницы. Отец церкви Фома Аквинский писал в XIII в.: «Некоторые думают, будто бы нет никакого ведовства, что демоны существуют только в человеческом воображении… Вера утверждает, что демоны существуют, они могут вредить своими кознями и препятствовать плодовитости брака… могут вызывать вихри в воздухе, подымать ветры и заставлять огонь падать с неба». В 1484 г. папа Иннокентий VIII опубликовал специальную буллу о преследовании за ведовство. С одобрения этого папы два монаха составили в 1487 г. руководство для «распознавания ведьм» и суда над ними — книгу «Молот ведьм», энциклопедию самого черного мракобесия. После этого в Западной Европе участились случаи сожжения сотен тысяч ни в чем неповинных женщин, даже девочек 10—12 лет. Католическое и протестантское духовенство старалось превзойти друг друга в преследовании «ведьм». Еще в 1874 г. в Мексике по настоянию местного духовенства в присутствии светских властей было сожжено несколько человек, обвиненных в колдовстве. Историки предполагают, что ведьмомания привела к уничтожению нескольких миллионов человек.

 

Передовые люди боролись с верой в колдовство. Голландский врач И. Вейер опубликовал в 1563 г. шесть книг «О колдовстве», которые были осуждены церковью. Вейер отрицал возможность вступать в общение с дьяволом, отличал колдунью, обманывающую людей ради выгоды, от «ведьмы», душевнобольной, которой внушили, что она находится в связи с дьяволом. В 1669 г. во Франции, в 1685 г. в Голландии вышли книги, направленные против веры в колдовство и ведьм. Английский врач Вебстер в 1673 г. опубликовал «Опровержение так называемого колдовства».

 

—————————————————————————————————————-

***М. Горький, Сочинения, т. 25, М., 1953, стр. 75—76.

0

123

В 1704 г. философ университета в Галле X. Томазий выступил с «Краткими положениями о колдовстве и о процессах ведьм». Томазий писал: «Процессы ведьм совершенно бессмысленны. Черт есть просто изобретение папских попов, главное их средство запугивать людей и вытягивать у них деньги». Позорные процессы над женщинами, обвиняемыми в ведовстве, постепенно были прекращены, вера в ведовство стала исчезать.

 

В XVII—XVIII вв. в условиях загнивания дворянского общества, наступления эпохи буржуазных революций наиболее восприимчивой к мистике оказалась аристократия. Г. В. Плеханов указывал, что мистика была в XVIII в. одним из средств идейной борьбы с движением третьего сословия, гораздо более пригодная для людей, прошедших через вольтерьянство, нежели христианская догматика и обрядность. Дворян уже не могло удовлетворить церковное вероучение, но, уйдя из-под его влияния, они оказывались во власти мистики, в которой видели средство борьбы против освободительной материалистической философии.

 

В конце XVIII в. во Франции при дворе короля Людовика XVI, вскоре казненного на эшафоте, подвизался авантюрист граф А. Калиостро (Д. Бальзамо), выдававший себя за величайшего чародея, «божественного великого Копта». Его поддерживал могущественный князь церкви кардинал Роган. За это Калиостро вызывал «духов» умерших французских философов-просветителей, которые каялись в своих грехах. После суда над Калиостро, уличенном в краже драгоценностей, выяснилось, что он был только ловким шарлатаном.

 

В 1760 г. во Франции граф Сен-Мартен (1743—1803) организовал дворянский орден мистиков, занимавшихся «тайными науками». Политический реакционер Сен-Мартен проповедовал «полное уважение к закону иерархического начала во вселенной и в человечестве», предостерегал от увлечения выборным началом, звал к борьбе с материализмом. Осуждая церковь за то, что она не смогла предотвратить распространение атеизма, Сен-Мартен писал, что священники породили философов, а философы готовят всеобщую гибель. Вольтер дал такой отзыв о книге Сен-Мартена «О заблуждениях и истине или воззвание человеческого рода ко всеобщему началу знания», изданной в 1775 г.: «Не думаю, чтобы когда-нибудь было напечатано что-либо более абсурдное, темное, нелепое и глупое, чем эта книга»****. От Сен-Мартена пошли «мартинисты» — «рыцари Христа», насаждавшие оккультизм в масонстве.

 

В XVIII в. очень распространены были так называемые франкмасонские общества, занимавшиеся «божественной алхимией» «христианской каббалистикой». Начало этому движению было положено в Англии, где в 1717 г. дворянская знать организовала первое франкмасонское общество «вольных каменщиков» — тайное религиозно-этическое объединение «символических строителей». Они создали вымышленную историю своей организации, будто бы восходящей к временам строительства иерусалимского храма Соломона. Масоны, ставя своей целью воздвижение символического храма добродетели, стремились, как они утверждали, искоренять пороки. Франкмасоны заимствовали у средневековых артелей каменщиков их символы и аллегории — циркуль, наугольники и куб; их инструменты — молоток и лопатку, части рабочей одежды — фартук и перчатки; звание мастеров, подмастерьев и учеников; наименование «ложа» (мастерская, где хранятся инструменты) и др. В Англии масоны склонялись к деизму, во Франции выступали против католической церкви, религиозной нетерпимости, национальной исключительности и сословных привилегий. Поэтому в XVIII и XIX вв. христианская церковь осуждала масонство.

 

Масонское движение (собрания законспирированных лож, тайный ритуал посвящения и т. д.) иногда использовали дворянские революционеры в Западной Европе и в России. Но католическая литература преувеличивает роль масонов в революции 1789 г. во Франции. «Самый характер деятельности масона исключал возможность политической оппозиции»*****, правильно отмечается в одной пз книг, посвященных масонству. Глава французских масонов герцог Филипп Орлеанский был казнен в 1794 г. на эшафоте. Масоны поддерживали императора Наполеона III. Во второй половине XIX в. во Франции масонские ложи, возглавляемые лидерами радикалов, превратились в ассоциации свободомыслящих буржуа. В масонстве проповедь отвлеченных добродетелей и филантропии сочеталась с мистикой, с враждебным отношением к революционному рабочему движению.

 

—————————————————————————————————————-

****Цит. по: Г. В. Плеханов. О религии и церкви, стр. 517.

*****Масонство в его прошлом и настоящем. М., 1915, стр. 57.

—————————————————————————————————————-

 

Руководитель английских масонов Д. Перси, приехавший в 1907 г. в Москву, цинично ответил репортеру на вопрос о том, каких результатов добиваются масоны своей пропагандой, если она окажет влияние на народные массы: «Рабочие тогда перестанут предъявлять чрезмерные требования»******.
В 1920 г. на II конгрессе Коммунистического Интернационала была отмечена полная несовместимость коммунистического мировоззрения с франкмасонством как проповедью мистического «братства». Масонство сейчас распространено среди американской буржуазии, которую привлекает таинственность и символизм его ритуала. В США насчитывается около 4 млн масонов. Организационный центр современного масонства находится в США, откуда ведется пропаганда мистического братства капиталистов и рабочих.

 

В начале XIX в. усиление мистицизма было связано с наступлением международной реакции, которая подавила дальнейшее развитие буржуазной революции. Во многих странах увлекались сочинениями немецкого философа-мистика, «сапожника-антихриста» Якова Бёме (1575— 1624). А. И. Герцен указывал, что фантазии Бёме, облекаясь в странные мистические одежды, дали основу самым эксцентричным, самым безумным отклонениям от истины. Сведенборг, Эккартегаузен, Штиллинг и их последователи немецкие духовидцы большую долю своего мракобесия почерпнули из Бёме. Ему отчасти обязан и немецкий философ-идеалист Ф. Шеллинг тем, что впал в мистический сомнамбулизм. Под влиянием книги Ф. Шеллинга «Философия мифологии и философия откровения» проф. Ф. Крейцер пришел в Германии к фантастическому выводу, что в очень древнее время в Египте существовала жреческая каста, владевшая необычайно глубокими знаниями, скрытыми от народа в символах. Эти выдумки, повторяющие вымыслы неоплатоников, что в мифах, как в символах, скрывается неведомая мудрость, были подхвачены мистиками, объявившими себя во второй половине XIX в. оккультистами, искателями «древних знаний о тайных силах человека и природы».

 

—————————————————————————————————————-

******Л. Львович. Масоны. М., 1909, стр. 68.

—————————————————————————————————————-

Оккультисты признавали, будто бы имеются «скрытые натуральные силы», которые могут персонифицироваться и вступать в общение с людьми. В отличие от христиан, относящих «божественную силу» и «нечистую силу» к сверхъестественному миру, оккультисты считали все «тайные силы» природными, якобы могущими проявляться в форме звуковых и световых феноменов и даже материализироваться, т. е. приобретать видимое тело. Предания об этих «тайных силах» и способах общения с ними будто бы дошли до нас из глубокой древности.

 

Оккультисты утверждали, что египетский бог Тот, изобретатель речи и письма, превращенный греками в Гермеса Трисмегиста (т. е. трижды величайшего), передал оккультные знания жрецам, сохранившим их в символах. Спекулируя на слепом доверии к древней мудрости, оккультист Боек в книге «Разоблаченная Изида» сочинил сотни цитат из древнейших рукописей, которых на самом деле нет ни в одной библиотеке мира, будто бы доказывающих, что все изобретения и открытия XIX в. были известны египетским жрецам. От этой фальшивки пошли современные попытки наделять древних жрецов Нильской долины умением изготовлять и пользоваться всеми чудесами техники от динамо-машин до воздушных шаров. В книге аббата Морэ «Мистическая наука фараонов» рассказывается, будто в глубокой древности культура стояла так высоко, что тогда были уже известны многие завоевания техники нового времени. В действительности традиционное мнение, восходящее к древнегреческим путешественникам, о якобы высокой сокровенной мудрости египетских жрецов следует отпести к области фантазии.

0

124

Основателем французского оккультизма считается последователь Сен-Мартена аббат Этьен Констан (1810— 1875), который опубликовал под псевдонимом Элифас Леви много книг по каббалистике и магии. В конце XIX в. его ученик Папюс (Ж. Энкосс) создал в Париже «Высшую школу герметических наук», был редактором нескольких оккультных журналов.

 

В 1898 г. 35 тыс. членов оккультных обществ Европы и Америки образовали «Всемирный союз идеалистов» для борьбы с материализмом и атеизмом.

 

Оккультизм в XIX в. находился на задворках общественной мысли, был распространен главным образом среди отживавшего дворянства. Маркс объяснял, почему многие дворяне прибегали к вере в чудо, к мистике. Он писал, что «сила воображения заменяет им ум и сердце, — они, неудовлетворённые практикой, по необходимости прибегают к теории, но к теории потустороннего мира, к религии»*******.
Во второй половине XIX в. в США распространился новейший спиритизм — вера в существование духов умерших, которые будто бы могут сноситься с людьми, отвечать на их вопросы посредством стуков, «материализоваться» и фотографироваться********. Все эти «феномены» происходят на сеансах, когда медиумы (посредники), лица, якобы одаренные особой сверхъестественной способностью, впадают в транс.

 

Вымыслы о чудесах медиумов сложились под влиянием Библии, которая служит источником спиритических суеверий. «Священное писание» признает возможность бесед с душами умерших. В Новом завете рассказывается, будто во время преображения Иисуса Христа на Фаворе явилпсь пророки Моисей и Илья и беседовали с ним. За апостолом Павлом следовала девица, в которой находился дух, говоривший ее устами, и Павел сказал: «Изыди из нее». Под влиянием побасенки из ветхозаветной книги пророка Даниила о чуде на пиру Валтасара «вышли персты человеческие и писали против лампады на извести чертога царского» спириты придумали фокусы — «материализацию рук духов».

Начало медиумизма было положено в 1848 г. в США в селении Гайдсвиль недалеко от города Рочестер, где дочери фермера Фокса производили стуки, выдаваемые ими за «голос духа». В 1888 г. сестры Фокс публично признались в том, что в течение многих лет обманывали людей своими стуками, возникавшими от быстрого сокращения мышц.

Медиумы воскресили забытые на многие века древние способы «вызывать мертвых». По свидетельству отца церкви Тертуллиана, столоверчение было известно у римлян, гадавших с помощью ножек столика.

В США шарлатаны создавали кружки для бесед с мнимыми духами, стали издавать даже книги «сообщений духов».

 

—————————————————————————————————————-

*******К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 1, стр. 52.

*******См.: М. И. Шахнович. 1) Социальные корни спиритизма. «Воинствующий атеизм», 1931, К» 11, стр. 21—69; 2) «Научный» спиритизм. «Вестник знания», 1931, № 17—18, стр. 867—870; G. Zwerenz. Magie, Sternglaube, Spiritismus. Urania—Verlag, Leipzig, 1956.

—————————————————————————————————————-

 

Ф. Энгельс писал, что буржуазия была заинтересована в том, чтобы насаждать в США «множество средневековых традиций, религию, английское обычное (феодальное) право, суеверие, спиритизм, — словом, всю эту чепуху, которая непосредственно не мешала коммерческим делам, а сейчас весьма пригодна для оглупления масс»*********.

Из США спиритизм распространился на многие страны других континентов как средство борьбы против материализма и атеизма, так как с помощью медиумических фокусов будто бы подтверждалось существование бессмертия души и загробного мира. Режиссер бульварного театра в Париже Аллан Кардек (Л. Ривайль) написал «под диктовку духов» несколько книг, в которых проповедовал перевоплощение души. В сочинении «Евангелие в свете спиритизма», выдержавшим свыше 100 изданий, Кардек излагал такие поучения «духов»: «Неимеющий богатства теперь, имел собственность или будет иметь ее в другом существовании. Бедность есть испытание в терпении и покорности, а богатство — испытание милосердия и благотворительности. Поэтому бедные не имеют причины обвинять провидение и завидовать богатым»**********. Как видим, «духи» неплохо служили буржуазии.

 

В 1877 г. Ф. Энгельс в статье «Естествознание в мире духов», которая вошла в его труд «Диалектика природы», назвал спиритизм самым диким из всех суеверий***********. Комиссии ученых установили, что в основе «медиумических чудес» лежит грубый или искусный обман, они доказали, что медиумы на поверку оказывались ловкими обманщиками или нервными особами необычайной впечатлительности и внушаемости. Полеты на сеансах музыкальных инструментов, появление цветов и призраков или их фотографии оказались жалким фокусничеством. В 1879 г. немецкий психолог В. Вундт писал: «Рассматривая фотографии духов, я всегда поражался тем, что духи обуты в сапоги совершенно такие же, как носим мы. Это меня очень огорчает, так как я надеялся, что в загробном мире сапожники шьют более удобную обувь».

Все известные медиумы в конечном счете были изобличены в обмане. Медиум Флоренс Кук, дурачившая в течение нескольких лег выдающегося английского физика В. Крукса «духом» умершей девушки Кэти Кинг, о котором он опубликовал большое исследование, снабженное фотографиями, была поймана на сеансе в Лондоне в 1880 г., когда она в одной сорочке изображала в темноте «явление духа».

 

—————————————————————————————————————-

*********К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 36, стр. 490.

**********А. Кардек. Евангелие в свете спиритизма. М., 1907, стр. 251.

***********К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с, Сочинения, т. 20, стр. 382.

—————————————————————————————————————-

 

В Англии, Франции, Германии, США изданы десятки книг, разоблачающие фокусы медиумов: «Духовидцы» Ж. Менье, «Правда о спиритизме» Н. Диксона, «Обманы в области медиумизма» Ю. Охорович и др. Иллюзионисты Дэви, Робине, Маскелин, Бишоп, Гуден, Даннингер и другие воспроизводили все «медиумические явления». Во Франции в течение 20-х годов нашего столетия успешно разоблачал фокусы медиумов, факиров, йогов журналист Поль Эзе, опубликовавший об этом несколько книг. Американский «король фокусников» цирковой артист Гарри Гудини (1874—1926) посвятил всю свою жизнь борьбе с медиумами. В общей сложности в течение 35 лет Гудини поймал и разоблачил около 1000 медиумов, выиграл в 1925 г. приз лорд-мэра Лондона в 10 тыс. долларов, публично повторив все «феномены» медиумов. Гудини написал пять книг, разоблачающих обман медиумов************.

 

Некоторые явления, наблюдающиеся при спиритических сеансах (например, покачивание стола), связаны с так называемыми идеомоторными актами (автоматическими движениями). Возникновение у человека яркого представления о каком-нибудь движении может сопровождаться подсознательной посылкой импульсов возбуждения в мышцы, обусловливая непроизвольные движения. Такое представление о движении вызовет его потому, что мозг человека — очень сложная система, отдельные части которой, осуществляющие движение, тесно связаны между собой. Некоторые впечатлительные участники спиритических сеансов могут даже не замечать того, что они сами производят ожидаемые ими постукивания, покачивания стола и т. д.

 

Психологические опыты В. Мессинга, М. Куни и других «чтецов мускулов» основаны на улавливании ими идеомоторных мышечных движений. Например, артист вызывает на сцену кого-нибудь из зрителей и, держа его за руку, «читает» его мысли. Для этого он предлагает зрителю придумать какое-нибудь задание для него и, не выпуская его руки из своей, выполняет это задание. Угадывание задания объясняется тем, что артист умело воспринял бессознательные, невольные движения, сделанные участником эксперимента. В тех случаях, когда артист выполняет мысленные задания без непосредственного контакта с «заказчиком», так называемым индуктором, используются другие приемы. В. Г. Мессинг рассказывал журналисту: «Здесь указателем мне может служить частота дыхания индуктора, биение его пульса, тембр голоса, характер походки и т. д.» *************.

 

Когда во время спиритического сеанса человек бессознательно думает о том, что стрелка, приделанная к блюдечку, должна остановиться на определенной букве алфавита или ножка двигающегося столика должна стучать условленное число раз, то это представление о движении неизбежно переходит в напряжение мышцы и может дать сигнал остановиться блюдечку или стучать столику. Если взять нитку с привешенным грузом, вытянуть руку, а затем представить себе, что рука раскачивается справа налево, то через несколько мгновений груз на нитке придет в движение. На этом основаны и гадания с маятником, производимые модными в капиталистических странах шарлатанами, называющими себя радиэстезистами.

 

Известный берлинский психиатр А. Молль писал: «Оккультизмом варажено дворянство. Оккультизм, особенно спиритические настроения, проникли в высшие круги, и точно так же, как в прежние времена (Фридрих Вильгельм II, Наполеон III), находят себе сильную поддержку при королевских дворах. За дворянством тянется денежная аристократия»**************. Первые опыты «материализации духов» начались на сеансах у английского банкира Ливермора, которого виновница рочестерских стуков медиум К. Фокс дурачила призраком умершей его жены. Вильгельм II носил амулет — золотой медальон с кусочком покрывала, который подарил ему «дух» во время одного спиритического сеанса. В XIX и XX вв. мистика в Западной Европе и в США, выражая маразм идеологии дворянства и реакционной буржуазии, была направлена против материализма, атеизма и революционного движения.

 

—————————————————————————————————————-

************См., например: Н. Ноudiny. Magican among the Spirits. Harpers, 1924.

*************См. интервью В. Г. Мессинга «Чтение мускулов, а не мыслей» в журнале «Техника — молодежи» (1961, стр. 32).

**************А. М о л л ь. Гипнотизм. СПб., 1909, стр. 467.

————————————————————

0

125

Лично я в работах Маркса по криптофашизму не нашел никакого уклона в бурдуазный мистицизм времен упадка здравого смысла. У него просто жутко нет идеализма и он все четко пишет про опиум для пролетарского движения. Из современности можно привести пример чем заканчивают певцы мистицизма которые верой и правдой служат криптобуржуазии. Буквально на днях

http://pandoraopen.ru/2016-09-18/umer-s … drobnosti/

0

126

Ну что тут сказать? Каждому овощу свое солнышко. Просто разумней было бы соеденить нашему гименею от wps главную пару бытия- которая была в ссср:  народ и партия едины в общем источнике и производительной силе в виде средств проищводства и материальных источников жизни. А нам что предлагают? Мелочь пузатую- религиозный экстаз маленького человечка, который загибается под шизанутым буржуащным бытием. Нехорошо,очень плохо

0

127

Вот так господа

http://www.krasnoyeznamya.ru/gallery/rm_12_910.jpg

0

128

Но у вас есть "альтернатива".

http://cdn.fishki.net/upload/post/201310/20/1211179/745634969352c8d617bf3600d51a9f95.jpg

0

129

Пурга все это. Верным считать следующее:

Материалист в буржуазном мире:

тяжелый труд на благо буржуа и борьба за выживание

Идеалист в буржуазном мире:
выпил наркотик и благо

Производительные силы блага в буржуазном мире:

для идеалистов- сми, церковь, мистицизм и мракобесие, алкоголь,наркотики,вещизм,порнография, it-досуг

для материалистов: физическая сила пролетария, машины

Задача буржуазии: создание и нейтрализация бинеров в контексте сохранения буржуазии ее бандитсеого присвоения труда , производительных сил и физических источников жизни и ее скотского удовлетворения. Основные создаваемые буржуазией бинеры и нейтрализация -национализм, религиозный фанатизм, конкуренция полов, буржуазная наука отвлекающая от вопроса статуса источников жизни - как формы идеализма Тормоз развития производительных сил и знаний об обществе и человеке основа ее существования. Ее мечта --монополия на воздух как пока единственный не присвоенный ею ресурс находящийся в коммунистической собственности

0

130

Липу гоните аля йосиф бродский анд бабицкий

0

131

http://remi-meisner.livejournal.com/144607.html

0

132

Какой бог обладает полнотой истины и бог чего? У нищего бог меценат, у женщины мужчина, у семьи отец, у планет светило, у математика в уравнении его решение, у народа средства жизни. То есть в каждой нормальной здоровой системе соответсвующая форма архетипа. Христос дал всего три хлеба чтобы абстракцией удовлетворить каждого идеалиста. Но общество убило его за обман так как его солнце ресурсы жизни общества. Не изобретайте велосипед для общества это фабрики и земля. Все бинеры макро и микрокосма должны быть нейтрализованы иначе это путь к резиновой женщине и терроризму. Поэтому материальные источники жизни есть то воплощение христа которое в основном решит идеалистическую задачу общества. Мудрить тут не надо, достаточно знать соответсвие конкретной формы архетипа конкретной структуре. Иначе бить будут очень больно и поделом

0

133

Нет никакой духовности,есть нейтрализация бинеров. Если она внутренняя то это психический изоляционизм. Им обладает и выпивоха и садист. Значит есть и добро и зло. Если нейтрализация касается сообщения нескольких психик то это психический коллективизм и он тоже добро или зло. Например чувак с удовольствием отобрал кусок хлеба у голодного безпризорного ребенка либо поделился с ним. В буржуазном обществе нет нейтрализации так как от коллоективности частниками отчуждены источники жизни. Поэтому перманентная нейтрализация идет в войнах и идеалистичечких извращениях типа содом, в подворртнях народ нюхает клей. Насаждается национализм, педерастия для конфликной нейтрализации по половому признаку с натуралами. То есть через каббалистические ухищрения. То есть одна главная нейтрализация бинера человечества источники жизни -народ подменяется другой например идеалистической через психический изоляцмонизм или походом фашиков на ссср, банды мужиков с железками по гроб господень в палестину или продвижением компьютеромании, игромании, детской порнографии, для нейтрализации потенциалтных пролетарских лидеров насаждением теософии. Много способов но широкоформатно, пусть даже и через зачумление средневековой европы или продажей индейцам одеял зараженных оспой угрозой ядерной атаки то есть и через прямое насилие.

0

134

Несложно вообще определить какие сообщающиеся структуры и какие гарантированные формы архетипа в обществе, бытиии их нейтрализуют. Это прежде в экономике как иерарзически значимая форма- источники и средства проищводства, несомненно поддержка государством семьи, на уровне идеализма это школа в которой читают общестаоведенье и психологию, это партия и лидер грамотно регулируюшие сообщения всех форм архетипа. Дурачье одно

0

135

Все же есть, вся инструкция по обществу в том числе, по бытию, что первостепенно!

О́тче наш, И́же еси́ на небесе́х! Да святи́тся и́мя Твое́, да прии́дет Ца́рствие Твое́, да бу́дет во́ля Твоя́, я́ко на небеси́ и на земли́. Хлеб наш насу́щный даждь нам днесь; и оста́ви нам до́лги на́ша, я́коже и мы оставля́ем должнико́м на́шим; и не введи́ нас во искуше́ние, но изба́ви нас от лука́ваго.

Юлить тут не получится, господа жыды. Хорошая группа каббалистов может вывести общестао из эволюционной ямы. Но чтобы в яму не упасть через три поколения как в ссср необходима крнсолидация на которую князьки и их кабьалистические шептуны ни нравственно ни духовно ни интелоектуально неспособны. Поэтому их всех будут конспиративно щучить пока песок не посыпеться

0

136

Кто читал хотя бы первые несколько страниц Капитала Маркса должен был заметить с какой матриархальной сокровенной силой говорит этот человек середины девятнадцатого века о казалось бы скучных вешах экономики. Но если представить что до него за миллионы известных историкам лет которые поднимались с эпохи дикого существования прямоходящего млекопитающего прошедшего в борьбе с голодом, холодом , хищниками, прошедшего и эпоху неприкрытого каннибализма , эпоху смены рабовладельцев феодалами а тех капиталистами которым подмахивал в реальной жизни, а не в пьяном угаре внутренней гимнастики , чем мог идеализм религий только тогда понимаешь мощь этого человечища. Хочу дать несколько цитат. Первая из работы нет не Капитала, а из "Критика гегелевской философии права"

Для Германии критика религии по существу окончена, а критика религии — предпосылка всякой другой критики.
Земное существование заблуждения скомпрометировано, раз опровергнута его небесная oratio pro aris et focis {самоапология (буквально: речь в защиту алтарей и очагов)}. Человек, который в фантастической действительности неба искал некое сверхчеловеческое существо, а нашёл лишь отражение себя самого, не пожелает больше находить только видимость самого себя, только не-человека — там, где он ищет и должен искать свою истинную действительность.
Основа иррелигиозной критики такова: человек создаёт религию, религия же не создаёт человека. А именно: религия есть самосознание и самочувствование человека, который или ещё не обрёл себя, или уже снова себя потерял. Но человек — не абстрактное, где-то вне мира ютящееся существо. Человек — это мир человека, государство, общество. Это государство, это общество порождают религию, превратное мировоззрение, ибо сами они — превратный мир. Религия есть общая теория этого мира, его энциклопедический компендиум, его логика в популярной форме, его спиритуалистический point d’honneur [вопрос чести], его энтузиазм, его моральная санкция, его торжественное восполнение, его всеобщее основание для утешения и оправдания. Она претворяет в фантастическую действительность человеческую сущность, потому что человеческая сущность не обладает истинной действительностью. Следовательно, борьба против религии есть косвенно борьба против того мира, духовной усладой которого является религия.
Религиозное убожество есть в одно и то же время выражение действительного убожества и протест против этого действительного убожества. Религия — это вздох угнетённой твари, сердце бессердечного мира, подобно тому как она — дух бездушных порядков. Религия есть опиум народа.
Упразднение религии, как иллюзорного счастья народа, есть требование его действительного счастья. Требование отказа от иллюзий о своём положении есть требование отказа от такого положения, которое нуждается в иллюзиях. Критика религии есть, следовательно, в зародыше критика той юдоли плача, священным ореолом которой является религия.
Критика сбросила с цепей украшавшие их фальшивые цветы— не для того, чтобы человечество продолжало носить эти цепи в их форме, лишённой всякой радости и всякого наслаждения, а для того, чтобы оно сбросило цепи и протянуло руку за живым цветком. Критика религии освобождает человека от иллюзий, чтобы он мыслил, действовал, строил свою действительность как освободившийся от иллюзий, как ставший разумным человек; чтобы он вращался вокруг себя самого и своего действительного солнца. Религия есть лишь иллюзорное солнце, движущееся вокруг человека до тех пор, пока он не начинает двигаться вокруг себя самого.
Задача истории, следовательно, — с тех пор как исчезла правда потустороннего мира, — утвердить правду посюстороннего мира. Ближайшая задача философии, находящейся на службе истории, состоит — после того как разоблачён священный образ человеческого самоотчуждения — в том, чтобы разоблачить самоотчуждение в его несвященных образах. Критика неба превращается, таким образом, в критику земли, критика религии — в критику права, критика теологии — в критику политики.
Исследование, которое будет дано после введения, — некоторый вклад в эту работу, — обращается сначала не к оригиналу, а к копии — к немецкой философии государства и права — по той простой причине, что за исходную точку оно берёт Германию.
Если бы захотели исходить из самого немецкого status quo,—хотя бы в единственно подобающей форме, а именно, отрицательной, — результат всё же остался бы анахронизмом. Даже отрицание нашей политической современности обретается уже в исторической кладовой современных народов как покрытое пылью прошлое. Когда я отвергаю напудренные косы, мне всё ещё приходится иметь дело с ненапудренными косами. Отвергая немецкие порядки 1843г., я, по французскому летосчислению, нахожусь едва ли даже в 1789г. и уж никак не в фокусе современности.
Да, немецкая история кичится таким движением, которого ни один народ не совершил на историческом горизонте до неё и которому ни один народ не станет подражать в будущем. Ведь мы разделяли с современными народами реставрации, не разделяя с ними их революций. Мы переживали реставрации, во-первых, потому, что другие народы отваживались на революцию, и, во-вторых, потому, что другие народы страдали от контрреволюции; в первом случае потому, что наши повелители испытывали страх, а во втором — потому, что наши повелители не испытывали страха. С нашими пастырями во главе мы обычно оказывались в обществе свободы только один раз — в день её погребения.
Школа, которая подлость сегодняшнего дня оправдывает подлостью вчерашнего, которая объявляет мятежным всякий крик крепостных против кнута, если только этот кнут — старый, унаследованный, исторический кнут; школа, которой история показывает, как бог Израиля своему слуге Моисею, только своё a posteriori,— эта историческая школа права изобрела бы поэтому немецкую историю, если бы сама не была изобретением немецкой истории. Настоящий Шейлок, но Шейлок-лакей,—она при каждом фунте мяса, вырезываемом из сердца народа, клянётся своим векселем, своим историческим векселем, своим христианско-германским векселем.
Напротив, благодушные энтузиасты, тевтономаны по крови и свободомыслящие по рефлексии, ищут историю нашей свободы по ту сторону нашей истории — в первобытных тевтонских лесах. Но чем же отличалась бы история нашей свободы от истории свободы дикого кабана, если бы её можно было отыскивать только в лесах? К тому же известно, что в лесу — как аукнется, так и откликнется. Так оставим же в покое первобытные тевтонские леса!
Война немецким порядкам! Непременно война! Эти порядки находятся ниже уровня истории, они ниже всякой критики, но они остаются объектом критики, подобно тому как преступник, находящийся ниже уровня человечности, остаётся объектом палача. В борьбе с ними критика является не страстью разума, она — разум страсти. Она — не анатомический нож, она — оружие. Её объект есть её враг, которого она хочет не опровергнуть, а уничтожить. Ибо дух этих порядков уже опровергнут. Сами по себе они недостойны стать предметом размышления — они существуют как нечто столь же презренное, сколь и презираемое. Критике незачем выяснять своё отношение к этому предмету — она покончила с ним всякие счёты. Критика выступает уже не как самоцель, а только как средство. Её основной пафос — негодование, её основное дело — обличение.
Речь идёт об изображении взаимного тягостного давления всех общественных сфер друг на друга, всеобщего бездеятельного недовольства, ограниченности, в одинаковой мере выражающейся как в самовозвеличении, так и в самоуничижении, — всего того, что заключено в рамки такой правительственной системы, которая живёт тем, что охраняет всякие мерзости, и сама есть не что иное как мерзость, воплощённая в правительстве.
Что за зрелище! Общество до бесконечности дробится на разнообразнейшие касты, которые противостоят друг другу со своими мелкими антипатиями, нечистой совестью и грубой посредственностью, и это-то их взаимное двусмысленное и недоверчивое отношение и позволяет их повелителям обращаться с ними, со всеми без различия, — хотя и с различными формальностями,— как с существами, живущими лишь по милости начальства. И даже тот факт, что над ними властвуют, что ими правят, что ими владеют, они обязаны признавать и исповедовать как милость неба! А на другой стороне — сами повелители, величие которых находится в обратном отношении к их числу!
Критика, занимающаяся этим предметом, есть критика врукопашную, а в рукопашном бою важно не то, благороден ли противник, равного ли он происхождения, интересен ли он или нет, — важно нанести ему удар. Необходимо не давать немцам ни минуты для самообмана и покорности. Надо сделать действительный гнёт ещё более гнетущим, присоединяя к нему сознание гнёта; позор — ещё более позорным, разглашая его. Надо каждую сферу немецкого общества изображать как partie honteuse [позорное пятно] немецкого общества, надо заставить плясать эти окаменелые порядки, напевая им их собственные мелодии! Надо заставить народ ужаснуться себя самого, чтобы вдохнуть в него отвагу. Этим будет осуществлена непреодолимая потребность немецкого народа, а потребности народов сами являются решающей причиной их удовлетворения.
Даже и для современных народов не может не представлять интереса эта борьба против ограниченного содержания немецкого status quo, ибо немецкий status quo является откровенным завершением ancien regime [старого порядка], а ancien regime есть скрытый порок современного государства. Борьба против немецкой политической действительности есть борьба с прошлым современных народов, а отголоски этого прошлого всё ещё продолжают тяготеть над этими народами. Для них поучительно видеть, как ancien regime, переживший у них свою трагедию, разыгрывает свою комедию в лице немецкого выходца с того света. Трагической была история старого порядка, пока он был существующей испокон веку властью мира, свобода же, напротив, была идеей, осенявшей отдельных лиц, — другими словами, пока старый порядок сам верил, и должен был верить, в свою правомерность. Покуда ancien regime, как существующий миропорядок, боролся с миром, ещё только нарождающимся, на стороне этого ancien regime стояло не личное, а всемирно-историческое заблуждение. Потому его гибель и была трагической.
Напротив, современный немецкий режим, — этот анахронизм, это вопиющее противоречие общепризнанным аксиомам, это выставленное напоказ всему миру ничтожество ancien regime, — только лишь воображает, что верит в себя, и требует от мира, чтобы и тот воображал это. Если бы он действительно верил в свою собственную сущность, разве он стал бы прятать её под видимостью чужой сущности и искать своего спасения в лицемерии и софизмах? Современный ancien regime — скорее лишь комедиант такого миропорядка, действительные герои которого уже умерли. История действует основательно и проходит через множество фазисов, когда уносит в могилу устаревшую форму жизни. Последний фазис всемирно-исторической формы есть её комедия. Богам Греции, которые были уже раз — в трагической форме — смертельно ранены в «Прикованном Прометее» Эсхила, пришлось ещё раз — в комической форме — умереть в «Беседах» Лукиана. Почему таков ход истории? Это нужно для того, чтобы человечество весело расставалось со своим прошлым. Такой весёлой исторической развязки мы и добиваемся для политических властей Германии.
Однако как только современная политико-социальная действительность сама подвергается критике, как только критика возвышается, следовательно, до истинно человеческих проблем,— она оказывается за пределами немецкого status quo; иначе она рассматривала бы свой предмет на таком уровне, который ниже действительного уровня этого предмета. Вот один пример! Отношение промышленности, вообще мира богатства, к политическому миру есть одна из главных проблем нового времени. В какой форме начинает эта проблема занимать немцев? В форме покровительственных пошлин, запретительной системы, национальной экономии. Тевтономания перекочевала из человека в материю, и таким образом в одно прекрасное утро наши рыцари хлопка и герои железа проснулись патриотами. В Германии, следовательно, начинают признавать суверенитет монополии внутри страны, наделяя монополию суверенитетом вовне. В Германии, следовательно, ещё только собираются положить начало тому, чему во Франции и Англии собираются уже положить конец. Старые гнилые порядки, против которых теоретически восстают эти страны и которые они ещё только терпят, как терпят цепи, приветствуются в Германии как восходящая заря прекрасного будущего, едва ещё только отваживающегося перейти от лукавой теории к самой беззастенчивой практике. В то время как во Франции и Англии проблема гласит: политическая экономия, или господство общества над богатством, в Германии она гласит: национальная экономия, или господство частной собственности над нацией. Во Франции и Англии, следовательно, речь идёт о том, чтобы уничтожить монополию, развившуюся до крайних своих пределов; в Германии же — о том, чтобы развить монополию до крайних её пределов. Там идёт речь о разрешении вопроса, здесь — лишь о коллизии. Это — достаточно показательный пример немецкой формы современных проблем, пример того, как наша история, подобно неумелому рекруту, повторяющему старые упражнения, считала до сих пор своей задачей лишь повторять избитые истории.
Следовательно, если бы общее немецкое развитие не выходило за пределы политического немецкого развития, немец мог бы принимать участие в проблемах современности самое большее так, как может в них участвовать русский. Однако если отдельная личность не связана границами нации, то нация в целом не становится свободной оттого, что стала свободной отдельная личность. В числе философов Греции был один скиф [Анахарсис], но это ни на шаг не приблизило скифов к греческой культуре.
К счастью, мы, немцы, — не скифы.
Подобно тому как древние народы переживали свою предисторию в воображении, в мифологии, так мы, немцы, переживаем нашу будущую историю в мыслях, в философии. Мы — философские современники нынешнего века, не будучи его историческими современниками. Немецкая философия — продолжение немецкой истории в идее. Когда, следовательно, вместо oeuvres incompletes [назавершённого издания сочинений] нашей реальной истории мы критикуем oeuvres posthumes [посмертно изданные сочинения] нашей идеальной истории, философию, то наша критика находится в самой гуще тех вопросов, о которых нынешний век говорит: that is the question! То, что у передовых народов является уже практическим разрывом с современными государственными порядками, — то в Германии, где эти порядки ещё даже и не существуют, является сначала критическим разрывом с философским отражением этих порядков.
Немецкая философия права и государства — единственная немецкая история, стоящая al pari [на уровне] официальной современной действительности. Немецкий народ должен поэтому присоединить эту свою воображаемую историю к существующим у него порядкам и подвергнуть критике не только эти существующие порядки, но вместе с тем и их абстрактное продолжение. Его будущее не может ограничиться ни непосредственным отрицанием его реальных государственно-правовых порядков, ни непосредственным осуществлением тех его государственно-правовых порядков, которые существуют в идее, ибо в этих своих идеальных порядках немецкий народ имеет непосредственное отрицание своих реальных порядков, а непосредственное осуществление своих идеальных порядков он почти уже пережил, наблюдая жизнь соседних народов. Поэтому практическая политическая партия в Германии справедливо требует отрицания философии. Ошибка её заключается не в этом требовании, а в том, что она не идёт дальше этого требования, которого она серьёзно не выполняет, да и выполнить не может. Она думает, будто осуществляет это отрицание философии тем, что поворачивается к ней спиной и, отвернувши голову, бормочет по её адресу несколько сердитых и банальных фраз. Ограниченность её кругозора проявляется в том, что она не причисляет философию к кругу немецкой действительности или воображает, что философия стоит даже ниже немецкой практики и обслуживающих её теорий. Вы выдвигаете требование исходить из действительных зародышей жизни, но вы забываете, что действительный зародыш жизни немецкого народа до сих пор произрастал только под его черепом. Одним словом: вы не можете упразднить философию, не осуществив её в действительности.
Ту же ошибку, но в противоположном направлении, делала и теоретическая, ведущая своё происхождение от философии, политическая партия.
Она усматривала в нынешней борьбе только критическую борьбу философии с немецким миром, она не подумала о том, что существующая философия сама принадлежит к этому миру и является его дополнением, хотя и идеальным. Критически относясь к своему противнику, она относилась некритически к себе самой, так как исходила из предпосылок философии и либо не шла дальше вытекавших из них результатов, либо же выдавала требования и результаты, полученные из другого источника, за непосредственные требования и результаты философии, несмотря на то, что они, — если допустить их правильность, — могут быть получены, напротив, только посредством отрицания существующей философии, философии как философии. Мы сохраняем за собой право вернуться к более подробному описанию этой партии. Её коренной порок можно свести к следующему: она думала, что можно превратить философию в действительность, не упразднив самой философии.
Критика немецкой философии государства и права, получившей в работах Гегеля свою самую последовательную, самую богатую и законченную формулировку, есть одновременно и критический анализ современного государства и связанной с ним действительности, и самое решительное отрицание всей доныне существующей формы немецкого политического и правового сознания, для которого самым значительным, универсальным, возведённым в науку выражением является именно сама спекулятивная философия права. Если только в Германии была возможна спекулятивная философия права, это абстрактное, оторванное от жизни мышление о современном государстве,, действительность которого остаётся потусторонним миром, — хотя бы этот потусторонний мир лежал всего лишь по ту сторону Рейна,—то, так же и наоборот, немецкий мысленный образ современного государства, отвлекающийся от действительного человека, был возможен лишь постольку, поскольку само современное государство отвлекается от действительного-человека или удовлетворяет всего человека лишь мнимым образом. Немцы размышляли в политике о том, что другие народы делали. Германия была их теоретической совестью. Абстрактность и высокомерие её мышления шли всегда параллельно-с односторонностью и приниженностью её действительности. Если, следовательно, status quo германской государственности выражает завершение ancien regime, — этой занозы в организме современного государства, — то status quo немецкого учения о государстве выражает несовершенство современного государства, порок в самом организме его.
Уже как решительный противник прежней формы немецкого политического сознания, критика спекулятивной философии права погружается не в себя самоё, а в такие задачи, для разрешения которых имеется одно только средство — практика.
Спрашивается: может ли Германия достигнуть практики a la hauteur des principes [на высоте принципов], т.е. революции, способной поднять Германию не только до официального уровня современных народов, но и на человеческую высоту, которая явится ближайшим будущим этих народов?
Оружие критики не может, конечно, заменить критики оружием, материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой; но и теория становится материальной силой, как только она овладевает массами. Теория способна овладеть массами, когда она доказывает ad hominem [применительно к данному лицу], а доказывает она ad hominem, когда становится радикальной. Быть радикальным — значит понять вещь в её корне. Но корнем является для человека сам человек. Очевидным доказательством радикального характера немецкой теории, следовательно— её практической энергии, служит то, что её исходным пунктом было решительное, положительное упразднение религии. Критика религии завершается учением, что человек — высшее существо для человека, завершается, следовательно, категорическим императивом, повелевающим ниспровергнуть все отношения, в которых человек является униженным, порабощенным, беспомощным, презренным существом, — те отношения, которые нельзя лучше охарактеризовать, как возгласом одного француза по поводу проектировавшегося налога на собак: «Бедные собаки! С вами хотят поступить, как поступают с людьми!»
Даже с исторической точки зрения теоретическая эмансипация имеет специфически практическое значение для Германии. Ведь революционное прошлое Германии теоретично, это—реформация. Как тогда революция началась в мозгу монаха, так теперь она начинается в мозгу философа.
Правда, Лютер победил рабство по набожности только тем, что поставил на его место рабство по убеждению. Он разбил веру в авторитет, восстановив авторитет веры. Он превратил попов в мирян, превратив мирян в попов. Он освободил человека от внешней религиозности, сделав религиозность внутренним миром человека. Он эмансипировал плоть от оков, наложив оковы на сердце человека.
Но если протестантизм не дал правильного решения задачи, то всё же он правильно поставил её. Речь теперь шла уже не о борьбе мирянина с попом вне мирянина, а о борьбе со своим собственным внутренним попом, со своей поповской натурой. И если протестантское превращение немца-мирянина в попа эмансипировало светских пап, князей, со всей их кликой — привилегированными и филистерами, — то философское превращение немца, проникнутого поповским духом, в человека будет эмансипацией народа. Но подобно тому как эмансипация не должна остановиться на князьях, так и секуляризация имуществ не остановится на захвате церковных имуществ, который раньше других был осуществлён лицемерной Пруссией. Тогда Крестьянская война, это наиболее радикальное событие немецкой истории, разбилась о теологию. Ныне, когда сама теология разбита, наиболее резкое проявление несвободы в немецкой истории — наш status quo — разобьётся о философию. За день до реформации официальная Германия была самым покорным рабом Рима. За день до своей революции она — покорный раб того, что меньше Рима, раб Пруссии и Австрии, заскорузлых юнкеров и филистеров.
Между тем радикальной немецкой революции препятствует, повидимому, одна огромная трудность.
Дело в том, что революции нуждаются в пассивном элементе, в материальной основе. Теория осуществляется в каждом народе всегда лишь постольку, поскольку она является осуществлением его потребностей. Но будет ли соответствовать чудовищному разладу между требованиями немецкой мысли и теми ответами, которые даёт на них немецкая действительность, — будет ли этому разладу соответствовать такой же разлад гражданского общества с государством и с самим собой? Станут ли теоретические потребности непосредственно практическими потребностями? Недостаточно, чтобы мысль стремилась к воплощению в действительность, сама действительность должна стремиться к мысли.
Но Германия взобралась на средние ступени политической эмансипации не в одно время с современными народами. Даже тех ступеней, которые она преодолела теоретически, она ещё не достигла практически. Каким же образом она может перескочить одним салътомортале не только через свои собственные преграды, но вместе с тем и через те преграды, которые стоят перед современными народами, через преграды, которые она в действительности должна воспринимать как освобождение от своих действительных преград и которые должны быть целью её стремлений? Радикальная революция может быть только революцией радикальных потребностей, для зарождения которых, казалось бы, как раз нет ни предпосылок, ни необходимой почвы.
Но если Германия сопровождала развитие современных народов лишь абстрактной деятельностью мышления, не принимая активного участия в действительных битвах этого развития, то, с другой стороны, она разделяла страдания этого развития, не разделяя его радостей, его частичного удовлетворения. Абстрактной деятельности на одной стороне соответствует абстрактное страдание на другой. Германия поэтому в одно прекрасное утро окажется на уровне европейского распада, ли разу не побывав на уровне европейской эмансипации. Её можно будет сравнить с идолопоклонником, чахнущим от болезней христианства.
Если мы теперь обратимся к немецким правительствам, то увидим, что в силу современных отношений, в силу положения Германии, в силу характера немецкого образования и, наконец, в силу своего собственного верного инстинкта они вынуждены сочетать цивилизованные недостатки современного государственного мира, преимуществами которого мы не пользуемся, с варварскими недостатками ancien regime, которыми мы наслаждаемся в полной мере. Поэтому Германии приходится всё более участвовать если не в разумных, то, по крайней мере, в неразумных сторонах также и таких государственных систем, которые стоят выше её status quo. Есть ли, например, в мире страна, которая бы так же наивно, как это делает так называемая конституционная Германия, разделяла все иллюзии конституционного государственного строя, не разделяя его реальных достижений? Или разве кому-нибудь, кроме немецкого правительства, могла бы прийти в голову затея соединить мучительства цензуры с мучительствами французских сентябрьских законов, предполагающих свободу печати! Подобно тому как в римском пантеоне можно было найти богов всех наций, так и в Священной Римской империи германской нации можно найти грехи всех государственных форм. Что этот эклектизм достигнет невиданных ещё до сих пор размеров, тому порукой в особенности политико-эстетическое гурманство некоего немецкого короля [Фридриха-Вильгельма IV], который хочет разыгрывать все роли королевской власти, как феодальную, так и бюрократическую, как абсолютную, так и конституционную, как автократическую, так и демократическую, если не в лице народа, то в своём собственном лице, если не для народа, то для себя самого. Германия, это убожество политической современности, сложившееся в свой особый мир, не сможет разбить специфически немецкие преграды, не разбив общих преград политической современности.
Утопической мечтой для Германии является не радикальная революция, не общечеловеческая эмансипация, а, скорее, частичная, только политическая революция, — революция, оставляющая нетронутыми самые устои здания. На чём основана частичная, только политическая революция? На том, что часть гражданского общества эмансипирует себя и достигает всеобщего господства, на том, что определённый класс, исходя из своего особого положения, предпринимает эмансипацию всего общества. Этот класс освобождает всё общество, но лишь в том случае, если предположить, что всё общество находится в положении этого класса, т. е. обладает, например, деньгами и образованием или может по желанию приобрести их.
Ни один класс гражданского общества не может сыграть эту роль, не возбудив на мгновение энтузиазма в себе и в массах. Это — тот момент, когда данный класс братается и сливается со всем обществом, когда его смешивают с обществом, воспринимают и признают в качестве его всеобщего представителя; тот момент, когда собственные притязания и права этого класса являются поистине правами и притязаниями самого общества, когда он действительно представляет собой социальный разум и социальное сердце. Лишь во имя всеобщих прав общества отдельный класс может притязать на всеобщее господство. Для завоевания этого положения освободителя, а следовательно, для политического использования всех сфер общества в интересах своей собственной сферы, недостаточно одной революционной энергии и духовного чувства собственного достоинства. Чтобы революция народа и эмансипация отдельного класса гражданского общества совпали друг с другом, чтобы одно сословие считалось сословием всего общества, — для этого, с другой стороны, все недостатки общества должны быть сосредоточены в каком-нибудь другом классе, для этого определённое-сословие должно быть олицетворением общих препятствий, воплощением общей для всех преграды; для этого особая социальная сфера должна считаться общепризнанным преступлением в отношении всего общества, так что освобождение от этой сферы выступает в виде всеобщего самоосвобождения. Чтобы одно сословие было par excellence [по преимуществу, в истинном значении слова] сословием-освободителем, для этого другое сословие должно быть, наоборот, явным сословием-поработителем. Отрицательно-всеобщее значение французского дворянства и французского духовенства обусловило собой положительно-всеобщее значение того класса, который непосредственно граничил с ними и противостоял им, — буржуазии.
Но ни у одного особого класса в Германии нет не только последовательности, резкости, смелости, беспощадности, которые наложили бы на него клеймо отрицательного представителя общества. В такой же степени ни у одного сословия нет также той душевной широты, которая отождествляет себя, хотя бы только на миг, с душой народа, того вдохновения, которое материальную силу воодушевляет на политическое насилие, той революционной отваги, которая бросает в лицо противнику дерзкий вызов: я— ничто, но я должен быть всем. Основу немецкой морали и честности, не только отдельных личностей, но и классов, образует, напротив, тот сдержанный эгоизм, который отстаивает свою ограниченность и допускает, чтобы и другие отстаивали в противовес ему свою ограниченность. Отношение между различными сферами немецкого общества поэтому не драматическое, а эпическое. Каждая из них начинает осознавать себя и располагаться, со всеми своими особыми притязаниями, рядом с другими не тогда, когда её угнетают, а тогда, когда современные отношения создают — без всякого содействия с её стороны — такую стоящую ниже её общественную сферу, которую она, в свою очередь, может угнетать. Даже моральное чувство собственного достоинства немецкой буржуазии основано лишь на сознании того, что она — общий представитель филистерской посредственности всех других классов. Поэтому не только немецкие короли вступают на престол mal a propos [не вовремя]; каждая сфера гражданского общества переживает своё поражение прежде, чем успевает отпраздновать свою победу, она устанавливает свои собственные преграды прежде, чем успевает преодолеть поставленную ей преграду, проявляет свою бездушную сущность прежде, чем ей удаётся проявить свою великодушную сущность, — так что даже возможность сыграть большую роль всегда оказывается уже позади прежде, чем эта возможность успела обнаружиться, и каждый класс, как только он начинает борьбу с классом, выше его стоящим, уже оказывается вовлечённым в борьбу с классом, стоящим ниже его. Поэтому княжеская власть находится в борьбе с королевской, бюрократ — в борьбе с дворянством, буржуа — в борьбе с ними со всеми вместе, а в это время пролетарий уже начинает борьбу против буржуа. Буржуазия не дерзает ещё сформулировать, со своей точки зрения, мысль об эмансипации, когда развитие социальных условий, а также и прогресс политической теории объявляют уже самую эту точку зрения устаревшей или, по крайней мере, проблематичной.
Во Франции достаточно быть чем-нибудь, чтобы желать быть всем. В Германии надо быть ничем, если не хочешь отказаться от всего. Во Франции частичная эмансипация есть основа всеобщей. В Германии всеобщая эмансипация есть conditio sine qua non [необходимое условие] всякой частичной. Во Франции свобода во всей её полноте должна быть порождена действительным процессом постепенного освобождения, в Германии — невозможностью такого постепенного процесса. Во Франции каждый класс народа — политический идеалист и чувствует себя прежде всего не особым классом, а представителем социальных потребностей вообще. Поэтому роль освободителя последовательно переходит — в полном драматизма движении — к различным классам французского народа, пока, наконец, не дойдёт очередь до такого класса, который осуществит социальную свободу, уже не ограничивая её определёнными условиями, лежащими вне человека и всё же созданными человеческим обществом, а, наоборот, организует все условия человеческого существования, исходя из социальной свободы как необходимой предпосылки. В Германии, напротив, где практическая жизнь так же лишена духовного содержания, как духовная жизнь лишена связи с практикой, ни один класс гражданского общества до тех пор не чувствует ни потребности во всеобщей эмансипации, ни способности к ней, пока его к тому не принудят его непосредственное положение, материальная необходимость, его собственные цепи.
В чём же, следовательно, заключается положительная возможность немецкой эмансипации?
Ответ: в образовании класса, скованного радикальными цепями, такого класса гражданского общества, который не есть класс гражданского общества; такого сословия, которое являет собой разложение всех сословий; такой сферы, которая имеет универсальный характер вследствие её универсальных страданий и не притязает ни на какое особое право, ибо над ней тяготеет не особое бесправие, а бесправие вообще, которая уже не может ссылаться на историческое право, а только лишь на человеческое право, которая находится не в одностороннем противоречии с последствиями, вытекающими из немецкого государственного строя, а во всестороннем противоречии с его предпосылками; такой сферы, наконец, которая не может себя эмансипировать, не эмансипируя себя от всех других сфер общества и не эмансипируя, вместе с этим, все другие сферы общества, — одним словом, такой сферы, которая представляет собой полную утрату человека и, следовательно, может возродить себя лишь путём полного возрождения человека. Этот результат разложения общества, как особое сословие, есть пролетариат.
Пролетариат зарождается в Германии в результате начинающего прокладывать себе путь промышленного развития; ибо не стихийно сложившаяся, а искусственно созданная бедность, не механически согнувшаяся под тяжестью общества людская масса, а масса, возникшая из стремительного процесса его разложения, главным образом из разложения среднего сословия, — вот что образует пролетариат, хотя постепенно, как это само собой понятно, ряды пролетариата пополняются и стихийно возникающей беднотой и христианско-германским крепостным сословием.
Возвещая разложение существующего миропорядка, пролетариат раскрывает лишь тайну своего собственного бытия, ибо он и есть фактическое разложение этого миропорядка. Требуя отрицания частной собственности, пролетариат лишь возводит в принцип общества то, что общество возвело в его принцип, что воплощено уже в нём, в пролетариате, помимо его содействия, как отрицательный результат общества. Пролетарий обладает по отношению к возникающему миру таким же правом, каким немецкий король обладает по отношению к уже возникшему миру, когда он называет народ своим народом, подобно тому как лошадь он называет своей лошадью. Объявляя народ своей частной собственностью, король выражает лишь тот факт, что частный собственник есть король.
Подобно тому как философия находит в пролетариате своё материальное оружие, так и пролетариат находит в философии своё духовное оружие, и как только молния мысли основательно ударит в эту нетронутую народную почву, свершится эмансипация немца в человека.
Из всего этого вытекает:
Единственно практически возможное освобождение Германии есть освобождение с позиций той теории, которая объявляет высшей сущностью человека самого человека. В Германии эмансипация от средневековья возможна лишь как эмансипация вместе с тем и от частичных побед над средневековьем. В Германии никакое рабство не может быть уничтожено без того, чтобы не было уничтожено всякое рабство. Основательная Германия не может совершить революцию, не начав революции с самого основания. Эмансипация немца есть эмансипация человека. Голова этой эмансипации — философия, её сердце — пролетариат. Философия не может быть воплощена в действительность без упразднения пролетариата, пролетариат не может упразднить себя, не воплотив философию в действительность.
Когда созреют все внутренние условия, день немецкого воскресения из мёртвых будет возвещён криком галльского петуха.

0

137

Послание левитов жыдам и псевдохристианам

В дальнейшем в этой работе Маркс обсуждает тему с Гегелем * заочно * государства в связи c тем объединена ли его функция и интересы с частями его структуры - гражданским обществом, семьей, индивидом. Логически встает вопрос, а на каком идейно-материалтном фундаменте возможно такое объединение? Очевидно это базис. Ну а если базис выбит из под ног гражданского общества,семьи и гражданина составляющее большинство? Отчужден во владение малочисленной группе или классу? Очевидно, что не имея базиса жизни нет и гражданского общества и самого гражданина и даже человеческой семьи. Тогда фактическими гражданами интересы которых совпадают с положением надстройки является лишь этот малочисленный класс, а большая часть "номинальных" граждан, семей и наций оказываются в положении гастарбайтеров или дефакто жителями колонии. Им остается лишь идеалистическая дырка от национального или (и )государственного бублика. Тогда получается и "народ" не является народом, ни гражданское общество,любая группа и класс, так как это реально два народа и государства, одно из которых использует другое физически присваивая общественный труд и морально с вывернутой наизнанку фальшивой до порнографичности идеей, сдобренной религиозным, национальным плохо пахнущим душком, вплоть до нацистского папье-маше. На его бутафорском фоне красуется фальшивка" духовных исканий" альтернативной формы- масонская,теософская,политическая и научная. Сколько стоит отобранное единое и извращенное солнце такой фальшивой структуры, сверхфальшивой на любом из планов? Рано или поздно мы спросим

0

138

-- Хорошо, встретимся на Гоголевском бульваре в 17:45.
У меня будет 15 минут. Извини, у меня дела.
-- Привет.
-- Здравствуй.
-- Ты один, без мамы?

"Москва слезам не верит"


Без КПСС

Советская богема была сплошь поражена идеализмом и проблемами маленького человечка, внутренним изоляционизмом, не понимала истины ,что в поэтусторонность бытие определяет сознание и поэтому обречена на вымирание, что и случилось, из за ее "потусторонности". Жизнь то завязала бант и своим узлом отделила обе стороны реальности, но они обе по одну сторону. Неудивительно что эта богема страдала пьянством, как формой материализма из за зацикленности на идеалистической диалектике, где мешок сахару равен двум свечам, являющейся ментальным пьянством маленького человечка беззащитного перед своей глупостью. Идеамат это средство умирания, а не жизни, разовое средство гностического открытия микрокосма. Дальше в большой мир Макрокосма шагает уже не масон, маленький человечек, приобщившийся к тайне, а иллюминат Маркс иначе крах "вещи в себе"

0

139

По Марксу, представление об отъединенном от целого атоме, самодовлеющей и неизменной единице, и все вытекающие отсюда проблемы (например, как объяснить связь этого отъединенного атома с другими и с целым) отражают собою социальную проблему отъединенного индивидуума (напомним, что «индивидуум» по–латыни значит то же, что «атом» по–гречески). Эпикур рисовал свой атом как совершенно свободную единицу. Также и индивидуальность в распавшемся обществе казалась совершенно свободной, но только в качестве гражданина государства; само собой разумеется, что как обыватель, как член общества, как буржуа античный индивид времен Эпикура далеко не был самостоятельным и независимым. Но эта общественная жизнь — трудовая, торговая, политическая и т. д. — кажется Эпикуру царством беспорядка. Вся его этика, вся его проповедь изящного равнодушия, все его мечты о тихих садах и утонченной дружбе говорят нам о тенденции замкнуться в своей абстрактной, свободной гражданственности и пройти мимо шумного и явно не поддающегося упорядочению «общества».

По мнению Маркса, боги Эпикура, о которых он говорил, что им совершенно чужды судьбы мира, что ни они не касаются мира, ни мир не касается их, что они прекрасны и самодовлеющи, живут в порах мира, — эти странные боги вовсе не так уж парадоксальны: они являются только обожествлением того же чаемого существования в качестве независимой, безболезненно оторвавшейся от общества личности. Свою же конкретизацию, как утверждал Маркс, эти мечты нашли как раз в шедеврах греческого пластического искусства. Греческие боги равнодушны в своем великолепном совершенстве, одиноки и даже как будто печальны в самой гармоничной красоте своей. Тут мы имеем, по Марксу, как бы воплощение того же широко развитого в греческой культуре положения, которое Аристотель сформулировал так: «То, что совершенно, — ни к чему не стремится, а остается в покое, ибо оно — самоцель».14

Вот эти–то черты греческой культуры, сказывавшиеся не только в идеализме, но даже, как мы видим, в позднем греческом материализме, и привели, по мнению молодого Маркса, греческую культуру к гибели.

Таким образом, по Гегелю выходит, что крушение античной цивилизации (а следовательно, и искусства) произошло вследствие ее телесности, по Марксу же оказывается, что греческая, в общем аристократическая, цивилизация постепенно отошла от подлинной телесности, то есть от жизненной практики, от реального общества, что она чем дальше, тем больше создавала оторванного, не работающего, довлеющего над собой индивидуума _ гражданина. Именно в этом, в этой неспособности перебросить мост между культурной личностью, ее философией, ее искусством и моралью, с одной стороны, и живой практической жизнью, трудовой жизнью — с другой, видит гениальный юноша Маркс подлинный корень крушения в своем роде неповторимой античной цивилизации.

Позднее, уже выработав свое собственное диалектико–материалистическое миросозерцание, Маркс, как мы увидим, снова вернется к анализу античного общества и — в связи с этим — античного искусства. Он даст углубленное и более экономически обоснованное объяснение особенностей этой культуры, ее привлекательных черт, а также таившихся в ней пороков, осуждавших ее на гибель.

В эту позднейшую эпоху Маркс ярко сопоставит искусство античное и искусство времени капитализма.

Разумеется, в дальнейших главах настоящей статьи мы подробно остановимся на этом, но, не желая разрывать хронологической линии развития Маркса, мы должны теперь обратиться к его работам в течение 40–х годов, когда он равным образом уделял внимание и проблемам искусства и его истории, но обращал острие своей мысли против христианской романтики, поздние отроги которой в политике, праве, быту, философии и искусстве служили оборонной идеологией для феодальных господствующих классов, отбивавшихся (в Германии вполне успешно) от наступления буржуазии — в Германии весьма нерешительного.

III

В начале 40–х годов возник естественный союз между Марксом и левыми гегелианцами. Казалось, ему с ними по пути. Вместе с Бауэром Маркс написал замечательные брошюры («Трубный глас над Гегелем, атеистом и антихристом» и «Учение Гегеля о религии и искусстве с точки зрения веры») 15, в которых под маской религиозного человека, всячески завуалировав себя густым дымом благонамеренности и ортодоксии, они обвиняли Гегеля в тайном атеизме и революционности.

Как шедевр политико–революционного памфлета, эти брошюры, в которых сказывается гений Маркса и где лишь отчасти вредит посредственность Бауэра, тогда еще по молодости достаточно свежая и вообще отнюдь не бездарная, представляют значительный интерес и теперь.

К этому же времени Маркс затеял довольно большую работу, посвященную христианскому искусству, христианской романтике 16.

Эта работа осталась недописанной. Но дух ее ясен и из материалов, которые Маркс собирал и которые дошли до нас, и из многочисленных высказываний Маркса (того времени и поздних) о христианской романтике.

Он, смело обостряя некоторые положения Гегеля, упрекает христианское спиритуалистическое искусство в потере чувства меры, в стремлении запугать воображение безмерным могуществом божества, в фетишистском поклонении не художественной форме, а самой обожествляемой материи (иконы, мощи и т. д.). Романтиков–спиритуалистов Маркс разоблачает как лжецов, стремящихся надуть общество своей высокопарностью и мнимой святостью, но на самом деле защищающих устои самого темного феодализма и превращающихся — как только они коснутся земли — в грязных защитников грязной эксплуатации. Маркс и в молодости и позднее чудесно умел срывать маски с таких романтиков вплоть до Шатобриана и Карлейля.

Приблизительно в это же время Маркс оказался во главе живой и передовой «Рейнской газеты». Это была газета рейнской буржуазии, но как раз эта буржуазия была самой передовой в Германии; она не побоялась поставить редактором такого «молодого радикала», каким был Карл Маркс, и не стесняла его.

По самой ситуации Марксу здесь приходилось иметь своим главным врагом все тот же феодализм, считавший своей формой христианскую романтику. На столбцах своей газеты Маркс вел великолепную борьбу против этой общественной силы. Приведем хотя бы одну фразу Маркса, одну из его метких стрел, направленных собственно не в искусство господствующих классов, а в его политику, но имеющих отношение косвенно и к искусству, притом же характерных для всего метода тогдашней полемики Маркса:

«Действительное положение реакционеров в современном государстве далеко не соответствует тому представлению, которое они имеют о своем положении; так как они живут в мире, лежащем вне действительности, так как сила воображения заменяет им ум и сердце, то они, не удовлетворенные практикой, по необходимости прибегают к теории, но к теории потустороннего мира — к религии. В их руках религия приобретает полемическую, полную политических тенденций горечь, становясь более или менее сознательно покровом весьма светских, но вместе с тем и весьма фантастических вожделений» 17.

Более прямое отношение к искусству и именно к художественной литературе имеет борьба Маркса за свободу печати. Во время относящихся сюда дебатов в ландтаге Маркс написал большую, чрезвычайно глубокую статью. Соглашаясь с одним из ораторов, что свобода печати может рассматриваться как частный случай свободы ремесла, Маркс, однако, говорит:

«Но если правильно выводить высшую форму права из низшей, то все же неправильно применять более низкую сферу как мерило более высокой сферы; в этом случае разумные в данных пределах законы превращаются в бессмыслицу, так как им придают значение законов, применимых и в чужой, более высокой области. Это все равно, как если бы я хотел великана поселить в доме пигмея» 18.

«…Делая из свободы печати только вид промысловой свободы, мы не защищаем ее, а убиваем до защиты; разве я не уничтожаю свободу характера, когда я требую, чтобы он был свободен на чужой лад? Твоя свобода — не моя свобода, говорит печать ремеслу» 19.

«…Писатель, конечно, должен зарабатывать, чтобы иметь возможность существовать и писать, но он ни в коем случае не должен существовать и писать для того, чтобы зарабатывать.

Беранже поет:

«Живу для того лишь, чтоб песни слагать. Но если, о сударь, лишен буду места, То песни я буду слагать, чтобы жить».

В этой угрозе кроется ироническое признание, что поэт унижает свое звание, когда поэзия становится для него средством.

Писатель отнюдь не смотрит на свою работу как на средство. Она сама по себе цель; она в такой мере не является средством ни для него ни для других, что писатель приносит в жертву ее существованию, когда это нужно, свое личное существование. Подобно религиозному проповеднику, хотя в другом смысле, и он также следует принципу: «Повиноваться больше богу, чем людям», среди которых находится и он сам со своими человеческими потребностями и желаниями. Представим себе, что ко мне явился бы портной, которому я заказал парижский фрак, и принес мне римскую тогу, так как она, по его мнению, более соответствует вечному закону красоты. Главнейшая свобода печати состоит в том, чтобы не быть ремеслом. Писатель, который низводит печать до простого материального средства, заслуживает за эту внутреннюю несвободу наказания внешней несвободой — цензурой; впрочем, и самое его существование является уже для него наказанием» 20.

Не менее важны рассуждения Маркса по вопросу о компетентных и некомпетентных писателях. Дело в том, что закон предполагал сделать разницу между ними и дать расширенную свободу только таким писателям, которые признаются «компетентными». Маркс блестяще парирует эту гнусную попытку привилегированных захватить в свою пользу печать:

«Прежде всего, кто будет выдавать дипломы? Кант не признал бы за Фихте право на звание философа, Птоломей — за Коперником на звание астронома, Бернард Клервосский — за Лютером на звание богослова. Всякий ученый причисляет своих критиков к «некомпетентным» авторам. Или невежды должны будут решать, кто «компетентный ученый». Очевидно, решение должно было бы быть предоставлено некомпетентным авторам, ибо компетентные не могут же быть судьями в своем собственном деле. Или же призвание должно быть связано с сословием? Сапожник Яков Беме был великим философом. Некоторые известные философы только известные сапожники» 21.

«…Поденщик не менее, чем богослов, компетентен писать о том, следует ли работать по праздникам или нет» 22.

«…Свобода печати вряд ли будет достигнута тем, что вы наберете кучу официальных писателей из ваших рядов. Компетентные авторы станут официальными авторами, борьба между свободой печати и цензурой превратится в борьбу между компетентными и некомпетентными писателями.

Совершенно справедливо поэтому член четвертого сословия предлагает: «Если должно еще существовать какое–либо стеснение для печати, то пусть оно будет одинаково для всех партий, т. е. в этом отношении одному классу граждан не должно быть предоставлено больше прав, чем другому». Цензуре все одинаково подчинены, подобно тому как в деспотии все уравнены, правда, не в смысле уважения к личности, а ее обесценения. Такая свобода печати введет олигократию в область духовную. Цензура объявляет писателя в худшем случае неудобным, неподходящим в границах ее царства. Предполагаемая же свобода печати претендует предвосхитить историю, предупредить голос народа, который до сих пор был единственным судьей «компетентности» и «некомпетентности» писателя. Если Солон решался судить о человеке только после его смерти, то здесь решаются судить о писателе еще до его рождения» 23.

К этому Маркс еще добавляет:

«Если немец оглянется назад, на свою историю, то главную причину своего медленного политического развития, а также и жалкой литературы до Лессинга, он увидит в «компетентных писателях». Профессиональные, цеховые привилегированные ученые, доктора, бесцветные университетские писатели XVII и XVIII столетий, с их косичками, их благородным педантизмом и их мелочными микрологическими диссертациями, стали между народом и его духом, между жизнью и наукой, между свободой и человеком. Некомпетентные писатели создали нашу литературу. Готшед и Лессинг, — выбирайте между ними, кто «компетентный», кто «некомпетентный» автор» 24.

IV

В предисловии к «Разоблачениям о процессе коммунистов в Кельне» Энгельс говорит: «Материалистическое понимание истории было в своих главных чертах уже выработано Марксом ко времени нашей встречи в Брюсселе в 1845 г.» 25.

Решительным, поворотным моментом в выработке нового миросозерцания была как раз энергичная критика, которой Маркс подверг гегелевскую философию государства и права, быстро освобождавшуюся от остатков пут гегелевского идеализма.

В предисловии к «К критике политической экономии» Маркс рассказывает, что именно в связи с этой работой в 1843 году он стал изучать Французскую революцию, в которой видел важный акт возникновения современного государства. «Мои исследования, — говорит он, — привели меня к заключению, что правовые отношения и формы государства не могут быть поняты ни сами из себя, ни из так называемого общего развития человеческого духа; наоборот, они коренятся в материальных условиях жизни, совокупность которых Гегель называл «гражданским обществом». Анатомию же этого «гражданского общества» надо искать в политической экономии» 26.

И как раз в набросках и афоризмах, которые составлял Маркс в связи со своим сочинением «К критике политической экономии», мы находим важнейшее суждение Маркса об искусстве. Мы считаем необходимым привести это отныне уже широко известное и много раз цитировавшееся и комментировавшееся рассуждение Маркса целиком:

«Относительно искусства известно, что определенные периоды его расцвета не стоят ни в каком соответствии с общим развитием общества, а следовательно также и с развитием материальной основы последнего, составляющей как бы скелет его организации. Например, греки в сравнении с современными народами или также Шекспир». «Разве… тот взгляд на природу и на общественные отношения, который лежит в основе греческой фантазии, а потому и греческого искусства, возможен при наличии сельфакторов, железных дорог, локомотивов и электрического телеграфа? Куда уж Вулкану против Roberts et С o, Юпитеру против громоотвода и Гермесу против Crédit Mobilier?»

«…Возможен ли Ахиллес в эпоху пороха и свинца? Или вообще «Илиада» наряду с печатным станком и типографской машиной? И разве не исчезают неизбежно сказания и песни и музы, а тем самым и необходимые предпосылки эпической поэзии с появлением печатного станка?»

«…Трудность заключается не в том, что греческое искусство и эпос связаны с известными общественными формами развития. Трудность состоит в понимании того, что они еще продолжают доставлять нам художественное наслаждение и в известном смысле сохраняют значение нормы и недосягаемого образца.

Мужчина не может сделаться снова ребенком, не становясь смешным. Но разве не радует его наивность ребенка и разве сам он не должен стремиться к тому, чтобы на высшей ступени воспроизводить свою истинную сущность, и разве в детской натуре в каждую эпоху не оживает ее собственный характер в его безыскусственной правде? И почему детство человеческого общества там, где оно развивалось всего прекраснее, не должно обладать для нас вечной прелестью как никогда не повторяющаяся ступень? Бывают невоспитанные дети и старчески умные дети. Многие из древних народов принадлежат к этой категории. Греки были нормальными детьми. Обаяние, которым обладает для нас искусство, не стоит в противоречии с той неразвитой общественной средой, из которой оно выросло. Наоборот, оно является ее результатом и неразрывно связано с тем, что незрелые общественные отношения, среди которых оно возникло и могло возникнуть, никогда не могут повториться снова».

На этом интереснейшая страница, к сожалению, прерывается.

Постараемся хотя бы коротко разобраться в ней, так как отсюда вытекает весьма много следствий и так как, привлекши сюда некоторые параллельные материалы, мы можем довольно полно установить теперь ту линию развития искусства в соотношении с экономическим развитием, которую Маркс противопоставлял гегелевской философии истории искусства.

Как мы видели, необыкновенно высокий уровень развития искусства, достигнутый в Древней Греции, определялся, по мнению Гегеля, особым моментом в диалектическом развитии духа.

В приведенной цитате Маркс также говорит о «нормальном детстве», каким является античная греческая культура, но он тут же указывает, что эта стадия развития культуры была нарушена не дальнейшим имманентным движением духа, а дальнейшим ходом развития экономики человеческого общества.

В других местах своих сочинений Маркс четко указывает эти чисто экономические причины: а) высоты, достигнутой греческим искусством, и б) неизбежности его падения.

Уже в «Немецкой идеологии» есть указание на исключительную роль разделения труда, с одной стороны, как двигателя экономического развития, с другой стороны, как симптома, большее или меньшее развитие которого сразу характеризует большую или меньшую высоту, достигнутую человеческой культурой 27.

Маркс отмечает, что стадия развития разделения труда, которая отмечает собой античное хозяйство в его наиболее типичном периоде, представляла собою как раз очень благоприятные и характерные черты. В I томе «Капитала» в главе XII Маркс пишет:

«Писатели классической древности обращают внимание исключительно на качественную сторону и потребительную стоимость. Вследствие разделения общественных отраслей производства товары изготовляются лучше, различные склонности и таланты людей получают возможность найти себе надлежащую сферу проявления, а без ограничения сферы деятельности нельзя ни в одной области совершить ничего замечательного. И продукт и производитель совершенствуются путем разделения труда» 28.

В другом месте, именно в знаменитом введении к «К критике политической экономии», мы встречаем такую характеристику той же формы разделения труда, на этот раз уже прямо привлеченную для объяснения высокого художественного развития древности, притом параллельно с другим объяснением, исходящим из степени освобождения индивида из более или менее первобытной общественности. Вот эти замечательные слова: «В античной форме разделения труда качественная и количественная стороны относительно соразмерны: все роды человеческой деятельности, все человеческие способности и таланты еще не подчинены абстрактно–количественному принципу накопления капитала. Уже это одно способно объяснить нам многое в вопросе о причинах высокого художественного развития древности. Но это еще не все. В античном обществе личность уже освобождается от общинно–родовых связей, но еще не становится обособившимся индивидом развитого товарного хозяйства» 29.

В I томе «Капитала» в главе XII Маркс приводит цитаты из различных мыслителей и поэтов античной Греции 30, показывающие, что наличие рабства в античной Греции нисколько не заставляет его изменить свой взгляд на относительную простоту, ясность и гармоничность этого строя. Приведя эти цитаты, Маркс восклицает:

«Язычники» — да, язычники! Они, как открыл проницательный Бастиа, а до него еще более премудрый Мак–Куллох, ничего не понимали в политической экономии и христианстве. Они, между прочим, не понимали, что машина — надежнейшее средство для удлинения рабочего дня. И если они оправдывали рабство одних, то лишь как средство для полного человеческого развития других. Но, для того чтобы проповедовать рабство масс для превращения немногих грубых и полуобразованных выскочек в «выдающихся прядильщиков», «крупных колбасников», «влиятельных торговцев ваксой», — для этого им недоставало специфических христианских чувств» 31.

Как мы уже сказали, Маркс определил также, с такой же четкостью, и те причины, которые неизбежно должны были привести к разрушению описанного выше порядка.

Мелкое крестьянское хозяйство и развивавшееся параллельно ему городское ремесло представляли собой, говорит Маркс в XI главе I тома «Капитала», экономическую основу классического общества в наиболее цветущую пору его существования 32. Этот порядок достиг полного расцвета и проявил всю свою энергию, приобрел классическую форму постольку, поскольку рабочий являлся собственником своих условий труда. То же относится и к крестьянину. Но, замечает далее Маркс, свободная мелкая собственность совместима лишь с очень узкими границами производства в обществе. Если бы человечество задержалось на той стадии развития как на самой высокой — это означало бы крайнюю ограниченность размаха человеческого производства вообще 33.

«Классический тип мелкого производства, стесняющий развитие производительных сил, неизбежно должен отойти в прошлое, уступив место концентрации собственности и обобществлению труда, хотя бы этот прогресс и являлся прогрессом на черепах» 34.

В «Письмах об Индии» 35 Маркс прямо говорит о том, что зрелище этого неизбежного разрушения по–своему красивого древнего мира «прискорбно лично для нас» 36, но как раз в этих же замечательных «Письмах» Маркс с особой силой констатирует тот узловатый, зигзагообразный, тяжелый, конечно дорогостоящий путь, которым человечество пробивается вперед ко все большей власти над природой 37. Длинный и мучительный процесс, говорит он, отделяет мелкую собственность от дальнейших высоких достижений человеческой экономики 38. Процесс концентрации собственности в руках немногих, процесс экспроприации народных масс является следствием «самых бесстыдных, грязных, отвратительных страстей» 39.

В известной статье «Еврейский вопрос» 40 Маркс с бичующей беспощадностью характеризует эту обнаженность, этот цинизм капиталистического мира:

«Воззрение на природу, складывающееся при господстве частной собственности и денег, есть действительное презрение, практическое развенчивание природы… презрение к теории, искусству, истории, человеку, как самоцели… является действительно осознанной точкой зрения, добродетелью денежного человека» 41.

В полном соответствии с этим находятся знаменитые слова из II главы I тома «Капитала»:

«Прирожденный левеллер и циник, товар всегда готов обменить не только душу, но и тело со всяким другим товаром, хотя бы этот последний был наделен наружностью еще менее привлекательной, чем Мариторн» 42.

Но, несмотря на столь ужасную характеристику морального и эстетического состояния капитала, несмотря на то что самые носители или создатели этих ценностей низводятся на совсем другой, низкий уровень, на уровень почти сплошной продажности, — Маркс вовсе не приходит в пессимистическое настроение по этому поводу. Послушайте, с какой яростью изображает он эти отвратительные явления морального и эстетического упадка. Послушайте также, с какой радостью констатирует он, что это падение всевозможных «жрецов» на самом деле в то же время внутренне высвобождает соответственные ценности, на самом деле приближает их к некоторому новому возвышению. В фрагменте «Заработная плата» Маркс пишет:

«Исчезло все патриархальное, так как лишь барышничество, покупка и продажа являются единственной связью, денежное отношение является единственным отношением между предпринимателем и рабочими… лучезарное сияние вообще перестало окружать все отношения старого общества, так как они превратились в простые денежные отношения. Точно также все так называемые высшие роды труда — умственный, художественный и т. д. — превратились в предметы торговли и лишились таким образом своего прежнего ореола. Каким огромным прогрессом явилось то, что все функции священников, врачей, юристов и т. д. стали определяться лишь преимущественно по их коммерческой стоимости» 43.

В полном соответствии с этим находятся и знаменитые слова «Коммунистического манифеста»:

«Все священное оскверняется, люди вынуждаются наконец взглянуть трезвыми глазами на свои взаимоотношения» 44.

Вместе с тем «Коммунистический манифест» подчеркивает еще и другую форму освобождения, невольно принесенную капитализмом:

«Прежняя местная и национальная замкнутость и самодовление уступают место всестороннему обмену и всесторонней взаимной зависимости народов как в области материального, так и в области духовного производства. Плоды умственной деятельности отдельных наций становятся общим достоянием. Национальная односторонность и ограниченность становятся теперь все более и более невозможными, и из многих национальных и местных литератур образуется одна всемирная литература» 45.

Теперь для читателя совершенно ясны контуры той линии, которую провел Маркс для обозначения путей развития искусства в истории человечества вместо проведенной Гегелем.

И у Маркса и у Гегеля наивысшим до сих пор пунктом развития искусства является античность. У Гегеля это объясняется идеалистически, у Маркса материалистически. И Гегель и Маркс считают, что сохранить эту достигнутую высоту невозможно и даже, с известной точки зрения, вредоносно. Моментом, диалектически разрушающим классическую античную устойчивость, для Гегеля является шествие духа вперед, для Маркса — дальнейшая концентрация производства, дальнейшее разделение труда.

Гегель останавливается в некотором затруднении перед открывающейся отсюда перспективой: отнюдь не желая осуждать христианство, он, с одной стороны, констатирует, что оно есть высшая точка развития духа, но точка менее благоприятная собственно для искусства, которое, по Гегелю, отнюдь не является какой–то высшей формой проявления самосознания духа; напротив, от искусства он должен подняться к религии, а от религии к философии (и именно к идеалистической философии Гегеля), в которой он познает себя вполне адекватно. Тем и кончается история духа. Внешним же проявлением для этого духа, самопознание которого в законченной форме величественно заключено в несколько тяжеловесных томов собрания сочинений великого берлинского профессора и тайного советника Фридриха Георга Гегеля, является идеальнейшая форма человеческого общежития, вполне осуществляющая правильно понятую свободу — именно прусская военно–бюрократически–помещичья монархия.

У Маркса в момент отхода основного центра тяжести культурного человечества от светлого перекрестка античности также, как мы видели, замечается двойственность, но нисколько не смущающая Маркса, а совершенно соответствующая его диалектико–материалистическому воззрению на историю.

Маркс тоже готов признать, что он испытывает некоторую «личную скорбь» от формального падения, которое происходит в результате этого движения вперед, от ужасов и жестокостей, от жадности, цинизма и всяческой скверны, которую приносит с собой капитализм, но он вместе с тем, не обинуясь, радуется всему этому, потому что это — неизбежная, неотвратимая плата за дальнейшее возвышение человечества.

Но, позвольте, спросите вы, — действительно ли стоит такой платы развитие машинизма, хотя бы даже более точное познание законов природы, достигнутое в настоящее время, рост населения и т. п. «дары» «капиталистической цивилизации»?

На этот вопрос ответ для всякого знакомого с идеями Маркса, с программой нашей партии, — очень легок. Та великая ценность, которая всей этой тяжелой ценой покупается и которая отнюдь не достается человечеству сама собой, но еще должна быть завоевана в продолжительных, тяжких и кровавых боях, — есть вовсе не дальнейшее развитие капитализма или хотя бы, как говорят наивные бессознательные апологеты этого капитализма, — «развитие научной цивилизации», нет, — эта ценность есть коммунизм.

Здесь было бы совершенно излишним повторять то, что в торжественные дни юбилея Маркса 46 еще и еще разъяснялось восторженно и убедительно широчайшим кругам читателей. Я предполагаю, что читателям известно учение Маркса о возникновении пролетариата и сущности этого класса, о его постепенном росте, о его борьбе с экспроприаторами, об экспроприации их, о переходе человечества на новую, бесконечно более высокую стадию развития хозяйства, в которой человек не только не сможет эксплуатировать человека, но в которой созданные им силы научно–технического (машины и т. д.) и социально–экономического (формы разделения труда и т. д.) характера перестанут властвовать над ним, а, напротив, будут регулироваться его собственной ясной коллективной волей.

Совершенно понятно, почему Маркс, констатируя все эти напасти и скверны, тем не менее радостно одобрял «крота истории» 47, который для многих незримо приближает торжество такой формы человеческой жизни, которую впервые можно будет признать достойной человека.

Но перед нами, на путях нашего исследования взглядов Маркса об искусстве, все–таки остается одно недоумение. Вот у Гегеля взгляд на будущее искусства своеобразно пессимистичен. Ну, хорошо, Гегель не считает искусство особенно высоким продуктом человека, но, как бы там ни было, этот продукт, по его мнению, в будущем будет продуцироваться лишь как нечто второстепенное, и продукция эта никогда не достигнет той высоты, которую оно имело в «нормальном детстве человека».

Не думал ли так же и Маркс? Разве он не говорит с иронией, что неприлично взрослому мужу изображать из себя дитя, начать резвиться и играть детскими игрушками, как бы они ни были «милы»?

Однако мы должны припомнить, что как раз перед той самой строкой, где высоко–важное рассуждение Маркса об искусстве, выше нами упомянутое, прерывается, мы находим такую фразу: «Не должен ли мужчина на высшей ступени воспроизводить свою истинную сущность?» Не значит ли это, что подлинное, высокое искусство есть именно отражение подлинной сущности человека?

Несомненно, Маркс мыслил именно так.

Не только искусство, но и все идеологии являлись до сих пор в истории ложью того или иного класса для себя и для других, самообманом и обманом, причем то и другое вытекает из фальшивых общественных условий, в которых эти классы реально находились.

Мы видели, что среди других относительных достоинств античного мира Маркс указывал на относительную простоту ого, относительную ясность проявлявшихся в нем человеческих взаимоотношений. И природа проще, ближе, дружнее, роднее отражалась тогда в искусстве человека, и сам себя человек отражал тоже четче, здоровее, гармоничнее, «нормальнее». Не ясно ли, что в коммунистическом обществе, на несравненно более высокой стадии развития, не на почве крестьянского ремесленного труда, а на почве сознательного упразднения частной собственности на орудия производства и провозглашения их общности человек опять сможет в своем искусстве полно, верно и «нормально» отражать себя самого и свою природную среду!

Мне кажется совершенно ясным, что именно такие мысли имел в виду Маркс, когда он писал свою фразу об этом воспроизведении своей правды (seine Wahrheit) на более высокой ступени.

Марксу не был присущ какой бы то ни было пессимизм относительно будущего. Не только чуждо было ему всякое учение о неизбежности «старения человеческого рода», но также и всякое учение о неизбежности потери человеком навеки того или другого действительного его завоевания. Проблеск классического искусства оказался возможным в VI — II веках дохристианской эры, благодаря некоторым закономерным, но частным и временным условиям. Благодаря столь же частным и временным условиям проблеск классического искусства миновал.

Твердой рукою Маркс устанавливает, что неизбежно должны прийти условия, которые на несравненно высшей стадии развития приведут вновь к известным формам общественной гармонии: тогда вновь расцветет и лучезарная улыбка искусства.

Приведем некоторые доказательства этому нашему тезису.

В «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс ведут полемику с некоторыми «чрезвычайно интересными» и в наше время положениями известного анархо–индивидуалиста Макса Штирнера.

Макс Штирнер, пространно рассуждая о разделении труда, наговорил по этому поводу множество путаницы. Стараясь возражать против коллективной организации труда, он попытался возразить коммунистам с той точки зрения, что в их обществе нельзя ждать высокого искусства, ибо высокодаровитый или гениальный художник является «единственным и неповторимым». — «Кто может заменить Моцарта или Рафаэля?»

На это Маркс и Энгельс отвечают целым рядом соображений. Они доказывают, во–первых, что так называемые великие мастера редко являются незаменимыми и что как Рафаэлю, так и Моцарту, например, помогали их помощники и ученики. И далее они пишут:

Штирнер «воображает, будто так называемые организаторы труда хотят организовать всю деятельность каждого индивида, между тем как именно они проводят различие между непосредственно производительным трудом, который должен быть организован, и не непосредственно производительным трудом. Что касается этих последних видов труда, то они не думают вовсе, как воображает Штирнер, будто каждый должен работать вместо Рафаэля, но что каждый, в ком сидит Рафаэль, может беспрепятственно развивать свое дарование. Штирнер воображает, будто Рафаэль создал свои картины независимо от существовавшего в его эпоху в Риме разделения труда. Если бы он сравнил Рафаэля с Леонардо да Винчи и Тицианом, то он увидел бы, что творчество первого зависело в сильной степени от тогдашнего расцвета Рима, происходившего под флорентийским влиянием, творчество Леонардо — от социальной обстановки Флоренции, а Тициана — от совершенно иного исторического развития Венеции. Творчество Рафаэля, как и любого другого художника, было обусловлено сделанными до него техническими успехами в искусстве, организацией общества и разделением труда во всех странах, с которыми находилась в сношениях его родина. Удастся ли индивиду вроде Рафаэля развить свой талант, зависит от разделения труда и созданных им условий образования людей» 48.

На этом полемика Маркса и Энгельса с Штирнером по этому вопросу не кончается. Они отмечают дальше, что уже в рамках буржуазного общества намечаются иногда случаи коллективного исполнения тех или иных художественных заданий; они отмечают, впрочем, что эти формы «организации художественного труда» пока приводят к довольно ограниченным результатам. Но ведь, говорят они, нельзя же смешивать этих мелких начинаний с коммунизмом. Все проклятые вопросы, связанные с исключительной талантливостью или исключительным мастерством при какой–нибудь специальности, при коммунизме, по их мнению, отомрут. И далее мы находим такие необыкновенно знаменательные строки:

«Исключительная концентрация художественного таланта в отдельном индивиде и связанное с этим подавление его в массе являются следствием разделения труда. Если бы даже при известных общественных отношениях каждый индивид был отличным живописцем, то это вовсе не исключало бы возможности для каждого быть также и оригинальным живописцем, так что и здесь различие между «человеческим» и «единственным» трудом сводится к простой бессмыслице. Правда, при коммунистической организации общества отпадает местная и национальная ограниченность художника, вытекающая из разделения труда, и замыкание художника в рамках какого–нибудь определенного искусства, что делает его исключительно живописцем, скульптором и т. д. Одно уже название его деятельности достаточно ясно выражает ограниченность его профессионального развития и его зависимость от разделения труда. В коммунистическом обществе не существует живописцев, существуют лишь люди, которые между прочим занимаются и живописью» 49.

Стоит вдуматься в эти строки. Здесь нет ни одного слова о том, будто бы провозвестники коммунизма склонны признать какую–нибудь степень снижения искусства при коммунистическом строе. Они только считают, что та пропасть, которая разверзается в капиталистическом обществе между сконцентрированным художественным талантом и массой, не будет больше зиять. Другими словами, эта «масса» будет гораздо больше понимать художественные произведения и сама проявлять гораздо больше творчества. При широком образовании, которое тогда будет иметь каждая индивидуальность, при полном отсутствии как уродливых интеллигентов, оторванных от физически продуктивного труда, так и чисто физических работников, у очень многих — может быть, у каждого сочлена тогдашнего общества — возникает потребность художественного творчества того или иного рода и большая или меньшая возможность такого творчества. Что ж такого, если бы даже оказалось, что налицо будет огромное множество отличных живописцев, разве они сделаются от этого безличными? Разве наступит какая–нибудь серость, монотонность? Наоборот, пусть мы будем иметь тогда тысячи и тысячи изохудожников, музыкантов, литераторов и др.: кто помешает им при тогдашнем культурном расцвете каждому сохранить свою оригинальность и не становиться похожим на других? Не нужно думать, учат нас наши великие учителя, что разные местные и национальные ограниченности, разные замыкающие художника рамки способствуют его оригинальности или его спецификации. И в конце концов в коммунистическом обществе взаимоотношение между спецификацией человека (его специальностью) и его «человечностью» будет, так сказать, обратным по сравнению с той стадией разделения труда, какую мы видим в развитом капиталистическом обществе.

Здесь, в этом обществе, попавший под иго разделения труда человек — в особенности бедняк — вынужден ради приобретения куска хлеба специфизировать себя целиком, превращаться в одностороннего урода, закрывать для себя доступ ко всему человеческому вне данного рода труда, вне данного занятия. Античное положение: я человек и ничто человеческое мне не чуждо 50, — вдребезги разбивается этим самым; но и на более высоком уровне зажиточности человек капиталистического мира все же остается узким спецом и в лучшем случае освобождает свободные часы для более или менее дилетантского знакомства с другими сторонами культуры. Мы знаем, что только этой ценой приобретается повышенная власть человечества над природой и высокое разнообразие самой культуры.

Однако в коммунистическом обществе дело будет обстоять как раз наоборот: человеческая личность будет прежде всего человеком. Этот человекмежду прочим может заниматься разными специальностями, одной за другой, в течение дня или года или жизни: мы не встретим тогда уродливого человека, который оказался бы живописцем, совершенно чуждым музыке, абсолютно невежественным в астрономии, не интересующимся успехами медицины и т. д. То, что мы сейчас с похвалой называем широко образованным человеком, человеком всесторонним, и что мы сейчас — как не отрицали этого Маркс и Энгельс — находим иногда досадным дилетантством, растратой сил, недостаточной концентрацией на главных задачах, — будет в то время вещью естественной, явлением господствующим. Именно на этой прекрасной и широкой человечности будет расцветать и та и другая, особенная, острая, утонченная даровитость.

С совершенной точностью, хотя и кратко, говорит об этом Маркс в третьем томе «Капитала» (ч. II, гл. XLVIII):

«Только коммунистическое общество, где ассоциированные производители разумно регулируют свой трудовой обмен веществ с природой, ставят его под свой контроль и не дают ему господствовать над собой в качестве слепой силы; только здесь может создаться материальный базис для развития человеческой способности как самоцели истинного царства свободы» 51.

Итак, нет никакого сомнения: линия развития человеческого искусства у Маркса идет через падение в эпоху капитализма к новому возвышению в эпоху коммунизма.

0

140

Свобода есть осознанная небходимость в пище, крове, семье, труде, товарищах, родине на общем материально-идейном базисе, диалектическом самообразовании и творчестве, регулировании и защиты такой достаточной свободы и любви, о которой не говорят потому как о ней сказано ранее и гомеопатическая доза дегтя, чтобы работал общественный иммунитет обеспечивающий все сказанное. Много ли человеку нада? Рано или поздно мы к этому прийдем. Отделить от старого извращенного мира новый не получилось тк для скота тяжело созерцание человеческого прогрессирующего общества сулящего ему погибель

0


Вы здесь » Шехина » Гендерный спам » Копипастерский слив